Военно-морской флот России

Капица П.И. В море погасли огни. — Л.: Советский писатель, 1974

Тетрадь вторая

Типография шхерного отряда

12 сентября

Мы отошли с Васильевского острова, когда стемнело, надеясь в затишье проскочить в Кронштадт. Но вдруг по всему городу завыли сирены, а через минуту поднялась зенитная стрельба.

Катер шел по Неве, озаряемой вспышками разрывов. Я всматривался в небо, но самолетов не видел. Казалось, что среди рваных облаков лопаются звезды.

Справа от нас взлетела цепочка красных огней. Она неслась в сторону Балтийского завода.

— Ракетчик на цель наводит! — высказал догадку рулевой.

— Ракеты летят с крыши углового дома, — определил батальонный комиссар. — Надо поймать лазутчика... Остановите катер!

«Каэмка» подошла к берегу. Выхватив пистолеты, мы выбрались на гранитный парапет, соскочили на панель и группой устремились к угловому дому.

У ворот нас встретила дежурная — пожилая женщина с противогазом на боку и красной повязкой на рукаве.

— Кто у вас с крыши сигналит? — заорал на нее батальонный комиссар, размахивавший наганом. Дежурная испуганно начала оправдываться:

— Я не отходила... Я все время тут. На крыше другие дежурят.

Узнав, по какой лестнице попадают на крышу, мы, перескакивая через несколько ступенек, взбежали наверх и прошли на чердак.

Там над ящиком с песком едва светился фонарь «летучая мышь». Две бледные девицы, прижавшись к стояку, с тревогой прислушивались к вою моторов и грохоту зениток.

— Дежурные! — окликнул батальонный комиссар. — Кто у вас тут был?

. — Минька дворничихин. Он никого не слушается... По крыше ходит.

В чердачное окно мы взглянули на крышу. Невдалеке, почти на краю ската, стоял небольшой парнишка и, чем-то размахивая, восторженно вопил:

— Сбили... Наши сбили! Вон горит и падает! Его лицо, озаряемое вспышками разрывов, сияло. А что он держал в руках, разобрать было трудно.

— А ну, давай сюда! — грозным голосом приказал батальонный комиссар.

— Чего? — не расслышав, переспросил парнишка.

— Марш сюда, говорят!

Когда парнишка приблизился, батальонный комиссар схватил его за руку и потребовал:

— Показывай, что у тебя!

Но у парнишки в руках была не ракетница, а железные клещи для обезвреживания «зажигалок».

— Кто с вашей крыши ракеты пускал?

— Никто. Я тут один. Это вон с той, — начал оправдываться парнишка, показывая на соседнюю крышу. — Там дядька за трубой сидел. Он в кулак курил, а потом пулять начал... Я думал — по самолетам.

Мы стали вглядываться в крышу затемненного здания. Но разве наводчик станет ждать, когда придут за ним и схватят. Он, конечно, исчез.

Велев ребятам немедленно сообщить в милицию о ракетчике, мы вернулись на катер и двинулись вниз по Неве.

В городе возникло много пожаров. Небо над нами постепенно розовело, а на востоке оно стало багровым.

Затемненный катер шел с предосторожностями, чтобы в темноте не наткнуться на встречное судно.

Простор залива встретил нас громовыми раскатами. Одновременно стреляли из тяжелых орудий Кронштадт, форты и корабли. Впереди то и дело мелькали оранжевые вспышки. Жерла орудий изрыгали воющий, визжащий, сотрясающий воздух металл. Огромный купол неба исчертили огненные траектории. Артиллерия северных фортов палила в сторону реки Сестры, а Кронштадт и корабли — по Петергофу и соседним пригородам.

— Ну и бьют! — сказал кто-то за моей спиной. — Снарядов не жалеют. Видно, немцы сильно прут. Сколько их намолотили, а все не остановить.

Вскоре мы вошли в зону такого невообразимого грохота, что не слышали собственных голосов.

Я посмотрел в сторону Ленинграда. Налет авиации продолжался, В небе метались лучи прожекторов. Пожары не унимались, над городом стояло зарево.

Наш катер, стороной обходя стреляющие корабли, лавируя между транспортами и баржами, сигналя постам наблюдения, миновал Морские ворота и доставил нас в Итальянский пруд к штабной пристани.

Затемненное здание штаба снаружи казалось необитаемым. Под синей лампочкой я заметил часового в каске. Он жестом показал, куда нужно идти.

В вестибюле тоже стояли часовые с полуавтоматами, а у телефонов сидели строгие старшины.

Интендант с тремя серебристыми нашивками, проверив наши предписания, коротко сказал:

— Проходите.

Оставив чемодан в закутке раздевалки, я отправился разыскивать второй отдел политуправления.

В тускло освещенный коридор доносился стрекот пишущих машинок, громкие голоса оперативников, диктующих приказы, звонки телефонов, какое-то гудение, дробный стук ключей радистов. Висел слоистый табачный дым.

В комнатах политуправления взлохмаченные инструкторы сидели в расстегнутых кителях. Одни принимали по .телефонам донесения, другие сами печатали на машинках сводки, третьи, зарывшись в бумаги, что-то писали. Я обратился к инструктору по печати, который, чуть ли не водя носом по узкой полоске бумаги, вычитывал гранки воззвания моряков к ленинградцам. Оторвавшись от чтения, он некоторое время близоруко смотрел на меня и не понимал, чего я от него хочу, а постигнув, неохотно поднялся и сказал:

— Пройдем к полковому комиссару.

Он провел меня в небольшую комнату к начальнику второго отдела Добролюбову. Полковой только что вернулся с фронта и был возбужден.

— Писателю не здесь, а на Пулковских высотах следовало быть! — воскликнул он.

— С охотой, но... меня послали сюда.

— Это не к вам лично. Но стоило бы посмотреть, как герой гражданской войны Клим Ворошилов у Пулковских высот с моряками в атаку ходил!

Эта весть не вызвала у меня восторга.

— Неужели так плохи наши дела, что главнокомандующий вынужден ходить в атаку? — с тревогой спросил я.

Мой вопрос смутил полкового комиссара, он поспешил отпустить инструктора и, когда мы остались вдвоем, доверительно сообщил:

— Положение очень тяжелое. Фашист, сволочь, прет и прет. Измолотим одну дивизию — на подходе другая! Гитлер пообещал, что после взятия Ленинграда кончится война. Вот они и лезут. Прямо одержимые! Наша первая бригада с ходу в бой вступила. Третий день дерется на Пулковских высотах. Положение отчаянное. Устали орлы, на ногах едва держатся. Ворошилов, видно, решил взбодрить. Схватил винтовку и пошел впереди. У комбрига дух захватило: «А вдруг убьют маршала, — беды не оберешься!» Подобрал самых отчаянных ребят и кинулся прикрывать Климента Ефремовича. В общем, страху натерпелись и он и комиссар. Но Ворошилов воодушевил моряков — за день больше десяти атак отбили!

— Что же будет дальше?

— Все решат ближайшие дни, а может, и часы. Флот не жалеет снарядов. Слышите, как бьют крейсеры и линкор?

От стрельбы тяжелых батарей дребезжали в рамах стекла и мигала электрическая лампочка под потолком, Полковой комиссар вдруг стал официальным.

— Вас, как имеющего уже некий опыт войны, мы назначаем редактором многотиражной газеты воюющих кораблей, — сказал он. — Соединение сборное. В него входят корабли разных ОВРов  — рижского, таллиннского, выборгского, кронштадтского. Будете выпускать газету для сторожевиков, минных заградителей, тральщиков, сетьевиков, спасателей и морских охотников. Кораблей, как видите, много. Но в соединении нет ни типографии, ни наборщиков, а газету надо выпускать немедля.

— Как же я это сделаю?

— Могу подсказать некие ходы. Здесь, на рейде, как мне докладывали, болтается баржа, прибывшая из Трон-зунда. На ней редактор и имущество газеты шхерного отряда. Разыщите эту баржу и посмотрите, что вам может пригодиться. Редактора отошлете в наше распоряжение.

— Есть, — сказал я, хотя представления не имел, как сумею наладить немедленный выпуск газеты.

Уже надвигалась ночь. Артиллерия фортов и кораблей продолжала бить по южному берегу. Было тревожно и душно, как перед грозой. «Неужели и ночью передышки не будет?» — невольно подумалось мне.

В темноте я с трудом разыскал у Петровского парка здание кронштадтского ОВРа. Начальник политотдела полковой комиссар Ильин еще не спал. Это был невысокий, круглолицый человек с тусклыми глазами и глухим голосом.

— А — а, редактора прислали... Очень хорошо. Когда же мы газету начнем выпускать? Меня уже теребят.

— А у вас есть хоть какое-нибудь типографское оборудование? — спросил я, надеясь на чудо.

— Типографское? — переспросил он. — Нет, даже простого ротатора не имеем. Политотдел сборный, имущества много, но все какое-то не то. -

Где же вы намереваетесь газету печатать? -

— А это уж ваше дело. Может быть, городская типография возьмет? Но у нас нет денег.

— На первое время мне нужны два — три сотрудника.

— Сотрудников найдем, — уверил он. — Построим завтра вновь прибывших и спросим, кто с газетами имел дело. А пока можете взять старшину Петра Клецко. Он у нас по печати: за газетами ездит, почту разносит...

Поняв, что в газетном деле начпо ничего не смыслит и серьезной помощи не окажет, я решил дождаться утра.

— Куда разрешите устроиться на ночь? — спросил я у него.

Начпо вызвал старшину, сидевшего за пишущей машинкой в приемной. Тот взял у меня аттестат на питание и отвел в одну из комнат политотдельцев. В ней стояло три койки. На крайней спал старший политрук из морской погранохраны. Это я определил по нашивкам на рукавах кителя, висевшего на спинке стула. Несмотря на грохот тяжелой артиллерии и позвякивание стекол в окне, он спал на спине с открытым ртом, словно убитый.

Я разделся, погасил свет и лег на койку у стены, которая от мощных залпов вздрагивала, источая запах известки.

На новом месте не спалось. Лишь временами охватывало какое-то странное оцепенение. Мне мерещилось, что я плыву по штормовому, грохочущему морю и не могу удержаться на койке, потому что руки не подчиняются мне... Я падаю и не могу достигнуть палубы, вместо нее — свистящая пустота.

К утру стрельба как будто несколько стихла и стекла окон перестали дребезжать.

«Видно, стреляю! малым калибром с залива, — соображал я. — А может, немцы уже ворвались на улицы Ленинграда, не будешь же палить двенадцатидюймовыми снарядами по домам».

Со двора послышалось нарастающее завывание сирены. Захлопали двери. Снизу донесся топот многих ног.

Вскочив, я быстро оделся и хотел бежать. Но куда? Зачем? Здесь я не был «расписан», не имел своего поста, как на «Полярной звезде».

— Куда тут деваться во время тревог? — спросил я у соседа по койке.

Тот зевнул, потянулся и, закурив, ответил:

— Вчера в Петровский парк загоняли. Там наши бомбоубежища.

Видя, что старший политрук никуда не спешит, я тоже остался в здании.

Воздушная тревога длилась недолго. Не успел я побриться, как по радио разнеслась песня горниста, играющего отбой.

Отыскав секретаря политотдела, я попросил вызвать почтаря. Ко мне явился главстаршина в поношенном бушлате и черных краснофлотских брюках, заправленных в голенища кирзаков. Внешность его была какой-то стариковской, хотя ему не было и тридцати лет. Старили главстаршину мешки под глазами и стертые зубы, державшие обгорелую трубку. Мне показалось, что этот морячина попал в ОВР из торгового флота. На малых судах боцманы и механики любят напускать на себя солидность морских волков.

— Где вы до войны плавали? — спросил я.

— На Балтике. И на островах служил. Морское дело знаю, могу исполнить любую работу. Можете проверить. Морских волков узнают по аппетиту и беспробудному сну. Всеми этими качествами я обладаю в полной мере.

Главстаршина, поняв, что я не кадровик, что передо мной можно не тянуться, распустил язык. Он явно рисовался, изображая развязного эрудита. Видно было, что это тертый калач.

— Говорят, вы стихи пишете? — поинтересовался я.

— Могу.

— В газете приходилось работать?

— Было дело. На Гогланде за редактора многотиражку подписывал.

— Почему же вас почтальоном сделали?

— В политотделе думают, что это самая близкая к писательскому труду деятельность.

Клецко был старожилом в соединении, он знал, где и что можно добыть и к кому обратиться. В первый день я не уловил в нем швейковских задатков и предложил:

— Пойдете в секретари многотиражки?

— Хоть сейчас! Надоело с почтальонской сумкой таскаться и всюду слышать одни попреки: «Где мои письма? Куда их деваете?»-точно я их сам пишу или рву. Один даже сказал: «Он их выбрасывает, чтобы меньше бегать». А разве я виноват, что письма плохо ходят? Прихожу на камбуз, а кок «расхода» не оставил. «Я тебя, гада, кормить не буду. Отдай письмо». А где я его возьму?..

— Значит, договорились, — перебил я главстаршину. — Сейчас же отправляйтесь и доложите начальству, что слагаете с себя почтальонские обязанности и переходите в мое подчинение. Как только сдадите сумку, будем действовать сообща. Нам надо разыскать на рейде СБ-1. Для этого хорошо бы раздобыть небольшой катеришко. Кто здесь катерами распоряжается?

— Штаб. Но лучше пойти к командиру базы ОВРа — интенданту третьего ранга Белозерову. У него свои катера. Сходим вместе, а то он на меня накинется, подумает, что я сам к вам напросился.

Не теряя времени, мы зашагали к начальнику базы. В приемной нас остановил толстощекий старшина:

— Сейчас нельзя, начальник занят.

— У меня нет времени ждать, — сказал я и решительно направился к двери. Клецко отстал, он не решался без вызова показаться на глаза начальству.

В небольшой комнате за столом сидел белобрысый, почти безбровый интендант с бледным лицом и перебирал бумаги. Мельком взглянув на меня, он буркнул:

— Занят. Придите позже.

Но я сделал вид, что не расслышал его, представился. Интендант сразу же поднялся. Видимо, в его расчеты не входило обострение отношений с будущим редактором газеты. Из сурового он стал приветливым.

— Очень рад. Чем могу служить? — спросил интендант. А узнав, для какой цели мне понадобился катер, он даже обрадовался: — Давно мечтаю заиметь свою типографию, а то бегай, выпрашивай каждый бланк. А тут и ведомости сможем отпечатать, и накладные...

Я не стал возражать. Зачем же с первой встречи портить отношения? И решил, что теперь можно поговорить и о Петре Клецко.

— Да сделайте милость, забирайте. Только наплачетесь вы с ним, — предупредил Белозеров. — Чистый Швейк! Впрочем, такой вам может сгодиться. Ему все баковые сплетни известны. Один вашу газету заполнит.

В общем, забирайте, а для порядка прикомандирую вам своего помощника по строевой. Вы только разыщите баржу и приберите ее имущество к рукам, а разгрузку и доставку возложите на Макарова. Он все произведет в лучшем виде.

Интендант Макаров оказался расторопным человеком. Без всяких возражений он отправился со мной на Петровскую пристань.

Проходя через сад, затененный огромными дубами, кленами и серебристыми тополями, мы остановились перед памятником Петру Первому, сооруженному ровно сто лет назад.

«Оборону флота и сего места держать до последней силы и живота, аки наипервейшее дело», — прочитал я петровский завет.

Сумеем ли мы его выполнить? Опасность, нависшая над Кронштадтом и Ленинградом, видно, не убавилась. Артиллерия кораблей и фортов продолжала бить по побережью. От частых залпов, сотрясающих воздух, осыпалась листва с деревьев и, кружась, падала на землю.

У пристани стоял небольшой железный катер. На нем мы и отправились на розыски баржи шхерного отряда.

В заливе виднелось много разномастных барж, они были рассредоточены по всему плесу. Небольшие деревянные баржи стояли на отмелях, выпустив вверх аэростаты, а большие железные покачивались на якорях на изрядном расстоянии друг от друга.

— В них снаряды и бомбы с прибалтийских баз, — объяснил Макаров. — Близко во время обстрела лучше не подходить.

Ветер вздымал небольшую волну, но мы его не чувствовали. Мне стало жарко. Расстегнув ворот кителя, я в бинокль разглядывал каждую баржу.

СБ — 1 мы нашли на восточном рейде. Она стояла на якоре. По борту ходил часовой с винтовкой.

— Кто идет? — окликнул он, становясь наизготовку.

— Свои, — ответил Макаров и, не обращая внимания на протесты растерявшегося часового, приказал рулевому подойти к борту.

Зацепившись крюком за баржу, я увидел выглянувшего из трюма пограничника со «шпалой» в петлицах.

— Здесь типография шхерного отряда? — спросил я у него.

— Здесь, — отозвался пограничник. — И не только типография, но и вся редакция. Наконец-то вспомнили. Мы вас давно ждем.

— Меня не укоряйте, — остановил я его. — К Пубалту имею такое же отношение, как и вы. В Кронштадте и суток не пробыл. Мне приказано принять имущество газеты, а вас отослать в отдел печати.

— Ну что ж, принимайте, — огорченно сказал он. — Всегда так, сработаешься с людьми, а тебя сразу в другое место.

Он провел меня по шаткому трапу в свой отсек баржи. Там на грудах бумаги сидели три девушки в тельняшках и черных юбках, подпоясанных широкими матросскими ремнями. Две из них при свете лампочки разбирали шрифт и раскладывали по ящикам кассы, третья что-то писала. При нашем появлении они встали и вытянули руки по швам.

— Садитесь, — с досадой сказал редактор. — Я же вам говорил, что во время работ начальство не приветствуют. — И, обратясь ко мне, добавил: — Вот видите — на барже два номера газеты выпустили.

— А где отпечатали?

— На этой «американке», — показал старший политрук на небольшой печатный станок, установленный в углу.

— А других типографских машин вы не вывезли?

— Нет. Для походной редакции и этой достаточно. Зато шрифтов у нас много. Да что я рассказываю... Вот список редакционного имущества. Проверяйте.

И он протянул мне развернутый лист бумаги. Занявшись проверкой, я натолкнулся на четыре кучки гранат и патронов.

— Мое войско вооружилось, — смущенно ответил старший политрук. — Ждали нападения катеров. Решили живыми не сдаваться.

Одна из девушек вдруг поднялась и спросила:

— Товарищ старший политрук, разрешите обратиться?

— Обращайтесь.

— Мы просим послать нас на сухопутный фронт. Надоело на этой проклятой барже сидеть.

— Теперь с рапортами не ко мне, а к другому старшему политруку, — объяснил редактор, указывая на меня. — Вы перешли в его подчинение... Как он решит.

Девушка решительно шагнула ко мне и протянула три рапорта.

— А что вы на фронте намерены делать? — спросил я.

— Здесь на барже мы оказывали первую помощь раненым. И видно, не плохо, врач похвалил. Кроме того, мы стрелять умеем.

— А в редакции работать больше не желаете?

— А кому нужна будет теперь газета, на закрутку что ли?

— Понадобится в любом случае. Без газеты не обойтись.

— А у нас здесь даже курящие не брали. Говорят, бумага толстая.

— Значит, плохую газету выпускали.

— Как плохую? — захорохорился редактор. — Сам последние сводки по радио принимал, свежими печатал.

— Да не в укор вам, — поспешил я успокоить его. — Просто объясняю, какой газета должна быть в принципе.

— Все равно хотим на фронт, — продолжали твердить свое девушки.

Их упрямство вывело меня из терпения, и я строго заметил:

— А с дисциплиной у вас неважно дело обстоит. Военные люди находятся там, куда их ставят. Понятно? Где вы их взяли? — спросил я у редактора.

— В Выборге мобилизовали... двух наборщиц и корректора. До этого военной службы не проходили. А насчет дисциплины вы правы, есть распущенность.

— Остаетесь в типографии, — сказал я девушкам. — А если понадобимся на фронте, пойдем вместе.

Девушки обиженно умолкли и стали укладывать свои вещи.

В редакционный отсек спустился и интендант Макаров. Он уже успел облазить всю баржу и пришел не одни, а с хитроватым техником — интендантом шхерного отряда.

— Мы беспризорные, отряда нашего уже не существует, — пожаловался снабженец. — Вы теперь наши хозяева. Так забирайте со всеми потрохами. Сколько же можно тут болтаться под обстрелом! Еще утопят.

— Но на всех у меня нет полномочий.

— А всего-то всего — два бойца осталось от команды, я да жратвы немного в ящиках.

— Но зачем мне баржа?

— Не вам, а для базы пригодится, — негромко вставил Макаров. — Вы только распишитесь, что приняли в свое распоряжение имущество типографии и... личный состав. А все остальное мы сами оформим.

Он дал мне расписаться в каких-то двух ведомостях и сказал:

— А теперь можете отправляться по своим делам. Все сделаем в наилучшем виде. Можете не беспокоиться.

Мне и в голову не могло прийти, что в такое тревожное время интенданты пойдут на какую-то махинацию.

Попрощавшись с девушками и печатником, редактор подхватил свой потертый чемоданишко, полевую сумку, и вместе со мной перебрался на катер.

Катер, обходя стороной корабли, ведущие бой с берегом, проскочил морские ворота и доставил нас в Итальянский пруд.

В Пубалте мы нашли только инструктора по печати.

— Все в разгоне, — сказал он. — Немцы усиливают нажим. Сегодня, видно, критический день.

Он тут же при мне передал редактору шхерного отряда предписание явиться во вновь сформированную бригаду морской пехоты, а у меня спросил:

— А вашу газету когда получим?

— Через день или два, — пообещал я.

Нашему соединению приказано морем перебросить в Ленинград две дивизии с Ораниенбаумского «пятачка». Для этой операции подбираются только плоскодонные суда с мелкой осадкой — канонерские лодки, быстроходные тральщики, сторожевики и баржи с буксирами, способные ходить не по главному фарватеру, а и по другим участкам залива, не помеченным вехами.

На две дивизии надо послать много судов. Как же с такой армадой произведешь тайную переброску войск? Пришлось для каждого судна определять точный час подхода к пирсам, составлять график быстрой погрузки и определять пути ночного перехода.

Все штабисты и политработники заняты предстоящей операцией. Начальство не загрузило лишь редактора газеты. Но разве будешь бездельничать? Я закрылся в своей комнате и под пальбу артиллерии написал передовицу. Начиналась она так:

«Над Ленинградом нависла смертельная опасность. Очумелые гитлеровские орды, несмотря на огромные потери, прут и прут. Они несут на штыках рабство, нищету и позор. Неужели мы позволим фашистской чуме осквернить город революции, город Ленина?

Да никогда!

Ни шагу назад. Враг должен быть остановлен! А если мы его пропустим — нас проклянут матери, жены, дети. Нам не простят позора.

Только победа!

Грозен народ в своем гневе. На защиту Ленинграда выйдут все от мала до велика. Пока бьется наше сердце, пока видят глаза, а руки держат оружие, — не бывать фашистской сволочи на Невском!

Никакой пощады врагу!

Не будем жалеть ни свинца, ни стали, ни пороху. Пусть гитлеровцы дрогнут от страха и захлебнутся кровью! Иного выхода у нас нет...»

Не успел я поставить завершающего восклицания, как послышался стук в дверь. За мной прибежал секретарь политотдела.

— Срочно к бригадному комиссару! — сказал он.

«Видно, выговор получу, что своевременно не представился», — подумал я. И захватив с собой передовицу, поспешил в штабную половину здания.

Меня встретил черноглазый бригадный комиссар. Он явно куда-то спешил, был в кожаном реглане и высоких охотничьих сапогах.

— Радун, — коротко назвал он себя после моего представления. — Мне доложили, что типография уже прибыла. Сумеете сегодня выпустить газету?

— Навряд ли, — ответил я. — Надо установить «американку», разложить шрифты... Да и материала нет.

— Не очень-то вы мобильны, — заметил бригадный комиссар. — А нам позарез необходимо печатное слово.

— Может, листовку? — нерешительно предложил я.

— Хм, листовку?.. А знаете, это еще лучше! Когда текст будет?

— Он готов.

Я показал ему незаконченную передовицу. Он тут же бегло прочитал ее и сказал:

— Мне нравится. Но не слишком ли краски сгустили?

— А разве у нас лучше положение? Правда и откровенность действуют сильней.

— Ладно, подписываю, — согласился он с таким видом, точно бросался в омут будущих неприятностей. — Сколько к ночи дадите экземпляров?

— Две тысячи, — наобум пообещал я.

— Действуйте. Листовки раздадим бойцам на наших кораблях.

Типографское имущество прибыло на двух грузовиках. Его разместили в бывшей шкиперской кладовой.

Я собрал свое «войско» и, рассказав о готовящейся переброске стрелковых дивизий на помощь Ленинграду, спросил:

— Сумеете сегодня для этих бойцов напечатать листовки?

— Дайте текст, наберем за два часа, — ответила рослая наборщица Тоня Белоусова. — Ведь так, Катя? — спросила она подругу.

— Так, — отозвалась несловоохотливая Катя Логачева, прикрывая ладошкой рот. У нее не хватало двух передних зубов, и она все время пыталась скрыть свой недостаток.

— Какой разговор! Бойцы кровь проливают, а мы что же — прохлаждаться будем? — добавила корректор Раиса Справцева. — Сделаем.

— Ну, а мы — как прикажут, — сказал худощавый тихоня печатник Архипов. — Помогите только станину развернуть.

— Тогда за работу! — скомандовал я.

Наборщицы, распаковав плоские ящики со шрифтами, принялись набирать текст листовки, а Клецко с Архиповым занялись установкой «американки».

Через два с половиной часа наша редакция стала выдавать листовки, сильно пахнущие керосином и краской.

— Хорошо, что с типографским душком, — нахваливал Клецко. — На закурку не пойдут.

Его почтальонский опыт нам очень пригодился: Клецко знал, куда и каким людям надо вручать пачки листовок, чтобы они попали на корабли, участвующие в операции.

С последними пакетами я сам отправился в Ораниенбаум.

Погрузка войск шла на всех пирсах. Затемнение строго соблюдалось. На верхних палубах не разрешалось курить даже в кулак. Нетерпеливые бойцы роптали, а опытные следили за ними и приговаривали:

— Лучше потерпеть часок, чем под обстрел попасть, да еще на воде.

Разведка противника еще не приметила погрузки. По всему южному побережью шла пальба, а на ораниенбаумской пристани еще ни один снаряд не разорвался.

Корабли принимали бойцов с вооружением и немедля уходили в залив, а их место занимали новые тральщики, сторожевики и канонерские лодки.

Я понимал, что на затемненных палубах бойцы листовок не прочтут, поэтому весь оставшийся тираж отдал политрукам стрелковых батальонов, которые переправлялись во вторую и третью очередь.

Первая ночь прошла благополучно, лишь в полдень гитлеровцы обстреляли ораниенбаумский порт. Но весьма неточно: ни корабли, ни хорошо укрытые в верхнем парке бойцы не пострадали.

16 сентября

Порывистый ветер гонит изодранные тучи. Временами хлещет дождь. Земля промокла, стоят лужи. Наступившую темноту разрывают вспышки орудийных залпов. Стреляют корабли и все северные форты.

Я знаю, что сейчас в этой воющей и грохочущей мгле, раскачиваясь на волнах, идут переполненные войсками наши сетьевики, тральщики и баржи. Всю ночь они будут переправлять войска в Ленинград. Пока переброска идет без потерь.

18 сентября

То, что нам сообщили, не решаюсь даже доверить тетради. Впрочем, если это произойдет, уже не будет тайной. Мой долг зафиксировать, как это было.

Полчаса назад Радун собрал политотдельцев и приглушенным голосом сказал:

— Мы должны быть готовы к самому худшему, хотя командование не собирается отдавать Ленинград. На случай, если немцы прорвутся в город, на предприятиях созданы «тройки» по уничтожению всего того, что не должно попасть в руки противнику. Будут заминированы заводы, мосты, крупные здания. К этому должен подготовиться и флот. Короче говоря, на каждого из вас заготовлен конверт. Распечатаете только тогда, когда получите приказ. Каждый будет отвечать за потопление конкретного корабля. Мы обязаны сделать фарватер непроходимым, ни один наш корабль не должен достаться Гитлеру.

Ошеломленные неожиданной вестью, первые секунды мы не могли вымолвить слова, ждали, что еще скажет Радун. А он стоял бледный и молчал. Наконец поднялся старший политрук Филиппов и осевшим голосом спросил:

— Куда деть команду перед потоплением корабля?

— В море возьмете только необходимых. Перед потоплением погрузите людей на катера или шлюпки, захватите оставшийся провиант и оружие. Всем нужно вернуться в Кронштадт, а если не будет такой возможности — высаживайтесь на берег и действуйте самостоятельным отрядом. Задача: уничтожить больше живой силы противника. Под руинами Ленинграда должна погибнуть армия оккупантов.

Других вопросов не было. Мы разошлись с тяжелым чувством на душе. Каждый понимал, что критический момент может настать в любой час. Надо к нему подготовиться.

Вернувшись, я разобрал и смазал маслом пистолет. Собрал весь запас патронов. Что же еще захватить с собой? Тетрадь и блокнот. Их я заверну в резиновую маску противогаза и буду носить в сумке. Еще понадобятся спички и папиросы. В случае беды — нормы снабжения сократятся. Надо бы добыть сухарей или галет. Поговорю об этом на корабле.

20 сентября

Вчера на Котлин упали первые бомбы. Одна разорвалась невдалеке от Петровского парка. Осколком убило школьницу, которая смотрела в окно.

На «Марат», стрелявший с канала по берегу, напала авиация. На борту линкора разорвались бомбы. Но он пришел в Кронштадт своим ходом. Здесь будет ремонтироваться.

Остров погибших женихов

21 сентября

Прошло только три месяца войны, а такое ощущение, что мы воюем давно. Очень уж много было тревог, бессонных ночей, обстрелов и бомбежек. Мирная жизнь и покой вспоминаются как нечто далекое, несбыточное.

Кронштадт с его фортами мешает немцам продвигаться к Ленинграду. Гитлер отдал приказ: «Сравнять остров Котлин с водой». Сегодня мы ощутили действие этого приказа.

С утра верстался номер многотиражки, посвященной итогам трехмесячной борьбы. И вдруг в репродуктор послышался голос местного диктора:

— Воздушная тревога! Воздушная тревога! Всем в укрытие!

Мы слышали не раз подобные призывы, поэтому не кинулись в убежище. Петровского парка, а остались работать в здании.

Вскоре послышалась частая пальба зениток и гудение моторов. Шум нарастал, надвигался... Я выглянул в окно — и увидел наползавшую с моря тучу черных крестов. Это были «юнкерсы» и «мессершмитты». Их было много. Они шли волнами...

Грохот зениток стал таким, что казалось, будто рушится раздираемое над головой небо. С противным воем и свистом посыпались бомбы. Я отпрянул от окна и крикнул своему «войску»:

— На улицу! В здании задавит обломками...

Мы выскочили во двор. И тотчас же попятились под навес у входа. Сверху падали горячие, зазубренные осколки зенитных снарядов. Они звякали о булыжник, разбрызгивали лужицы.

Многие овровцы жалели, что своевременно не укрылись в земляных щелях парка. Теперь туда не пройдешь, свалят осколки.

А черные самолеты, как стаи воронья, продолжали кружить над Кронштадтом.

В угол парка упала бомба огромной силы. Воздушной волной всех нас повалило... Когда я вскочил на ноги, то увидел, как через каменное здание перелетела во двор добрая треть ствола расщепленного дерева, вырванного с корнем. Кора на нем висела длинными вожжами, а ствол белел, как обнаженная кость.

Плохо человеку, когда он не у пулемета и не у пушки, а вынужден, изнывая от ожидания, вслушиваться в свист бомб и думать: «Вдруг не убьет, а лишь поранит, сделает уродом или калекой на всю жизнь. Лучше смерть, но какая бесславная и бессмысленная!»

Налет длился минут пятнадцать, а нам он показался изнурительным часом. Наступившая тишина не могла успокоить возбужденного сердца.

Вернувшись со двора, мы увидели в типографии разбросанную бумагу и перевернутый верстак. Все покрывали известковая пыль и обломки обвалившейся штукатурки. Стекол в окнах не было, они начисто вылетели.

Осколками стекла и штукатурки повредило шрифты в подготовленной к печати полосе. Девушкам пришлось вооружиться шильями и выковыривать изувеченные литеры, заменять их новыми.

Ходивший на разведку Клецко вернулся с невеселыми вестями.

— Обеда сегодня не будет, — сообщил он. — Нет ни воды, ни света. Все, что варилось и жарилось, — пойдет в помойку. Сейчас только унесли двух коков. Во время налета они смотрели в окна. Одному осколком стекла вышибло глаз, другому лицо порезало. В открытые котлы и противни тоже попало стекло. Обед выдадут сухим пайком...

Но не успел он, рассказать о том, что видел, как опять раздался сигнал тревоги. На этот раз мы бегом устремились в Петровский парк и забились в щели под землей.

Тошно прятаться в укрытии и не знать, что творится над тобой. Доносятся лишь глухие удары, от которых колеблется почва, и сверху за ворот сыплется песок. Иногда врываются отсветы взрывов и с грохотом рушатся деревья.

В парке мы натерпелись такого страха, что больше сюда нас не заманишь ни уговорами, ни приказом. Все бомбы, не попавшие в цеха Морского завода и в пирсы Усть-Рогатки, падали на нас. Они вонзались под корни деревьев, вздымали к небу тополя, дубы или, застряв в глубине, хранили молчание.

Что это за бомбы? Может, замедленного действия? Лучше быть подальше от них.

Во время третьего налета мы понеслись в ров у Якорной площади. Там под толщей земли была вырыта узкая, как туннель, пещера. Но она оказалась плохим бомбоубежищем. Строители не сообразили установить вентиляцию. Людей в пещеру набилось столько, что женщины и дети стали задыхаться, терять сознание. Пришлось их выносить на свежий воздух и под грохот бомбежки приводить в сознание.

Потом мы укрывались в цементных трубах, приготовленных для канализации, и к вечеру поняли, что в Кронштадте очень мало надежных бомбоубежищ. Населению, да и военным, деваться некуда.

Штаб ОВРа и политотдел, чтобы не быть погребенными под обломками зданий, еще днем перебрались в казематы Кроншлота. И мне приказано явиться туда же, найти место для типографии и перевезти ее на остров.

Как только отпечатаем тираж газеты, парни примутся разбирать «американку», а девушки — упаковывать шрифты для нового и, видимо, самого опасного путешествия.

Довезем ли мы свое имущество до Кроншлота? Не утопить бы его в пути. Хотя бы ночью налетов не было.

В городе разрушено много домов. Краснофлотцы разбирают на улицах завалы. После отбытия штаба и политотдела старшим в базе остался Белозеров. Его нервы не выдержали дневной бомбежки. Я встретил Белозерова во дворе без кителя, в белой рубашке с разодранным воротом, таким пьяным, что разговаривать о чем — либо было бесполезно. Он покачивался, бормотал что-то невнятное и утирал тыльной стороной кисти слезы.

Где я возьму людей на погрузку? Самим нам не справиться.

22 сентября

Грузчиков не достал. Пришлось одному отправиться в политотдел на стареньком рейдовом катере. До Кроншлота недалеко, но мы добирались минут двадцать, потому что вдруг начали вздыматься белые «свечки». Это гитлеровцы из дальнобойных орудий били по рейду, Морзаводу и улицам Кронштадта.

Снаряды с визгом проносились над головой. От разрывов на Морзаводе поднималась красная кирпичная пыль.

Проскочив опасное место, мы укрылись в кроншлотской бухточке.

Кроншлот — это искусственный островок перед входом в Петровскую гавань. Говорят, что он держится на сваях, вбитых в грунт еще в петровские времена.

Если смотреть на Кроншлот сверху, то по форме своей он напоминает огромную вытянутую каплю с круглым глазом в середине — неглубоким затоном, в который могут заходить катера и буксиры.

На островке всего четыре строения. На самом кончике капли — почти дачный домишко с верандой. У бухты — эллинг для небольших судов и двухэтажное круглое здание с крохотными комнатами.

На самой широкой части Кроншлота высится солидное главное здание с глубокими подвалами — казематами. Со стороны моря оно облицовано толстенным слоем гранита. Петр Первый, точно предвидя будущие обстрелы и бомбежки, строил его прочно и надежно. Стены здания имеют чуть ли не четырехметровую толщину: два метра кирпичной кладки и почти столько же отесанного гранита. Около здания на поляне высажены клены.

В главном здании под землей в казематах расположился штаб. В первом этаже политотдел, а в верхних помещениях — кубрики краснофлотцев, старшин и командиров.

Мне отведено место в обширной комнате со сводчатым потолком. В ней двенадцать коек, выстроившихся в три ряда. Заняв свою койку, я отправился к начпо и доложил, как обстоит дело с вывозом типографии. Он выразил недовольство и нехотя позвонил командиру базы, обязав его доставить типографию в Кроншлот.

— А вы оставайтесь здесь, — предложил Ильин. — В шестнадцать часов будет совещание политработников. Подготовьтесь сообщить о планах газеты.

Прошедшей ночью я не сомкнул глаз. Смертельно хотелось спать. От начпо прошел прямо в кубрик и не раздеваясь улегся на койку. Несмотря на продолжавшийся обстрел, я мгновенно уснул. Человек способен привыкнуть ко всему.

Проснулся от сотрясений. Было уже три часа дня.

Гитлеровцы опять устроили массовый налет авиации на Кронштадт. Кроншлот они не трогали. Только случайно какой-то самолет обронил бомбу на отмели у маяка.

С Кроншлота мы спокойно наблюдали за тем, что творилось на рейде и в воздухе. Сегодня впервые вступили в бой над морем шесть краснозвездных истребителей. Они, как юркие коршуны, врывались в строй бомбардировщиков и клевали их то с одной стороны, то с другой, не давая прицельно бомбить. Порой нападали с такой яростью, что из бомбардировщиков валил дым. «Юнкерсы» взрывались в воздухе, пылая падали в воду.

Итог удивительный: не потеряв ни одного истребителя, советские летчики сбили восемь «юнкерсов». Где же держали этих асов? Почему их не посылали в бой раньше?

По подсчетам штаба, вчера на Котлин нападало сто восемьдесят самолетов. А нам показалось, что их было несколько сотен. Ведь небо потемнело.

Вчера сильно досталось линкору «Октябрьская революция». Он шел по Морскому каналу и вел огонь из двенадцатидюймовых пушек по берегу, захваченному противником. На траверзе Петергофа на него напала эскадрилья пикирующих бомбардировщиков. Линкор мгновенно открыл зенитный огонь. Все же одному бомбардировщику удалось прорваться... Бомбы угодили в носовую часть корабля и разворотили железную палубу. Но линкор не потерял боеспособности: продолжал стрелять, дошел до Кронштадта и здесь встал на ремонт.

Кроме линкора на рейде пострадали эсминцы «Грозящий» и «Сильный», плавбаза подводников «Смольный» и развалился от взрыва старенький транспорт «Мария».

Сегодня снаряды попали в цеха Морзавода, разрушили стенку дока. Среди рабочих много убитых и раненых. Артиллерийский налет был неожиданным, судостроители не успели укрыться в земляных щелях.

23 сентября

Тяжелейший для флота день.

Утро выдалось теплым и ясным, почти безоблачным. Такая погода в сентябре — редкость, но она не радовала кронштадтцев: ждали воздушных налетов.

Чтобы противник не видел целей, моряки подожгли дымовые шашки. Кронштадт и его рейд словно окутало белой кисеей.

Немецкая дальнобойная артиллерия стреляла то по рейду, то по городу. Несколько раз появлялись бомбардировщики, но зенитчики не дали им прицельно бомбить.

Время подошло к обеду. Выйдя из каземата на свежий воздух, я уселся на гранитный парапет и, любуясь ставшим невдалеке у Усть-Рогатки линкором «Марат», закурил.

Со всех сторон завыли сирены. На Кронштадт надвигалась очередная туча самолетов. Понимая, что им незачем бомбить Кроншлот, я не ушел в укрытие.

Загрохотали зенитки кораблей. В небе перед самолетами запрыгали белые мячики разрывов.

— Ура! Попали! — закричал краснофлотец, остановившийся рядом со мной.

Один из «юнкерсов», задымившись, вышел из строя. Он метался, чтобы сбить пламя, но ярко вспыхнул и упал в море.

Остальные же бомбардировщики, несмотря на ураганный заградительный огонь, продолжали двигаться по курсу. Только у Кронштадта они разделились на несколько групп и стали заходить на пикирование.

Я видел, как зенитчики линкора «Марат» усилили огонь. Вверх, навстречу пикировщикам, понеслись цепочки огненных трасс...

Послышались взрывы бомб где-то у подплава. И вдруг на носовой палубе «Марата» вспыхнул слепящий огонь... Вверх взвилось острое пламя и рассыпалось искрами... На Кроншлот накатился двойной взрыв.

Как на экране я увидел медленно поднявшуюся носовую башню линкора с тремя двенадцатидюймовыми пушками и отделившуюся от корабля фок — мачту, с ее мостиками и площадками, сплошь облепленную людьми в белых робах... Фок — мачта переломилась на несколько частей и вместе с башней рухнула в воду. Взметнувшиеся брызги, пар и дым обволокли корабль...

Я невольно зажмурился. А когда вновь открыл глаза, то увидел осевший на грунт линкор с начисто оторванным носом. На нем не было ни кривой трубы, ни толстенной фок — мачты, ни передней стальной башни с тремя пушками. Корабль парил, а вокруг него вода кишела плавающими людьми.

Кроншлотцы, узнав о взрыве на линкоре, выскочили из укрытий. Но чем мы могли помочь маратовцам? Только несколько человек, вскочив на рейдовый катер, помчались спасать тонущих.

Воздушный налет продолжался. В бой опять вступили шесть наших ястребков. Они сбили несколько пикировщиков, но разве этим восполнишь потери? Настроение у всех подавленное.

Совещание политработников было коротким. Я решил проведать свое «войско», оставшееся в Кронштадте.

На рейдовом катере, под сильным обстрелом, мы добрались до Петровской пристани. Там несколько линкоровцев переносили с баркаса трупы товарищей и укладывали в кузова грузовиков.

Многотиражку на «Марате» редактировал кинодраматург Иоганн Зельцер. Всего лишь несколько дней назад я видел его в Пубалте. Шутя он похвастался, что во время тревог находится на самом высоком месте, в зенитном расчете на фок — мачте. Фок — мачта затонула. Куда же делся Зельцер?

Я спросил у мичмана, руководившего похоронной командой, не знает ли он о судьбе редактора многотиражки.

— Слышал... Политотдельцы говорили... в подъемнике застрял. И до верха не добрался, — ответил линкоровец и вдруг разрыдался. — У меня там такой друг погиб, что в жисть не найдешь.

Тут же я узнал, что «Марат» несколько дней назад в Морском канале уже пострадал от обстрела и бомбежки. У Усть-Рогатки его ремонтировали рабочие Морзавода. Перед обедом они все собрались в Красном уголке. Немецкая бомба угодила прямо в снарядный погреб. От взрыва сдетонировавшего боезапаса и оторвало линкору нос. Все, кто был в этой части корабля, погибли.

В типографии я застал лишь половину своего «войска», На узлах, засыпанных обломками штукатурки, лежали в шинелях девушки и дремали. При моем появлении они даже не поднялись.

— Когда вы нас заберете? — спросила корректор. — Лежим второй день без дела... И погибнешь неизвестно за что. Нынче думали, потолок рухнет, всех засыпало.

— Сегодня постараюсь забрать. А где мужчины?

— Ушли за сухим пайком. Опять ни обеда, ни ужина, — пожаловалась Тоня. — Хоть бы в поварихи взяли.

Я отправился к Белозерову и не ушел от него, пока он не выделил пятитонку и команду грузчиков.

Нам удивительно повезло: за пятнадцать минут шоферы успели доставить имущество на пристань, а там — сгрузить на готовый к отходу катер. Когда одновременно начался обстрел и воздушный налет, мы уже были в бухте Кроншлота.

Здесь краснофлотцы поставили «американку» на деревянные салазки и затащили в самую глубь подземного каземата главного здания.

Я думал, что мрачные стены каземата вызовут уныние у девушек, а они, очутившись в тиши толстенного подземелья, повеселели.

— Ой, как здесь хорошо, словно в глубоком тылу очутились! — оглядевшись, воскликнула Рая Справцева. — Сюда осколки не влетят. Даже стрельбы не слышно.

— Теперь меня отсюда и на обед не выманишь, — призналась Тоня Белоусова. — Думалось, пришел конец жизни, ан нет, поживем еще!

Практичная Катя Логачева спросила у меня:

— А где здесь койки или топчаны достают? Она решила не на день, не на два обосноваться в каземате.

— Обойдемся без коек, — поспешила сказать Тоня, боясь, что я их отправлю в кубрик, приготовленный на третьем этаже. — На фанеру матрацы положим.

Парни тоже не захотели поселиться в кубрике.

— Мы где-нибудь сбоку, за «американкой» устроимся, — сказал печатник Архипов. — Мне ведь вручную придется печатать, а в кубрике не выспишься: то по тревоге поднимут, то на погрузку пошлют.

— Мне там писать негде будет, — вставил Петр Клецко. — Да и дежурить заставят...

— Ладно, обосновывайтесь здесь, — разрешил я, так как и сам не прочь был остаться в каземате.

Сейчас мое утомленное «войско» спит вповалку на узлах и развернутых матрацах. Бодрствую лишь я один, потому что делаю эту запись в дневнике.

24 сентября

Оказывается, вчера поздно вечером, когда я вел дневник, еще раз налетела авиация и натворила много бед. Но до меня через толстые стены не донеслось ни единого звука. Репродуктор, объявлявший тревогу, умышленно был отключен, чтобы мои парни и девчата могли спокойно выспаться.

На Кронштадт налетело 272 самолета, из них сбито только четырнадцать. В городе сильно пострадали госпиталь и цеха Морзавода, а флот понес тяжелейшие потери. Кроме «Марата», сел на грунт с затопленной кормой лидер «Минск», повреждены, но остались на ходу крейсер «Киров», эсминец «Грозный», бывшая царская яхта «Штандарт», переделанная в минный заградитель.

Сегодня дует холодный ветер, временами накрапывает дождь, низко бегут облака. Самолеты не могут летать. Их заменила дальнобойная артиллерия, она бьет по рейду и Кронштадту.

Два шальных снаряда угодили в гранитную стену главного здания Кроншлота. Стена оказалась такой прочной, что увесистые снаряды, словно мячики, отскочили в сторону и разорвались в камнях на отмели.

Молодец Петр Первый, построил домину так, что мы благодарим его через двести с лишним лет!

Как был воздвигнут Кроншлот, я узнал только вчера. Оказывается, Петр Первый строил его поспешно и тайно, чтобы надежно оградить будущую столицу от набегов вражеских кораблей. Он сам промеривал лотом глубины в заливе и нашел подходящую отмель в версте от южной оконечности Котлина. Фарватер как раз проходил между нею и островом.

Мысль была проста: если на отмели построить надежный форт, вооруженный пушками, то ни один корабль дальше не проскочит. Он попадет под перекрестный огонь и вынужден будет за двадцать пять верст до Санкт — Петербурга вступить в бой.

Строительство форта Петр поручил энергичному Меншикову. Тот, получив в свое распоряжение дешевую рабочую силу — солдат двух полков, той же осенью принялся на южном берегу залива валить строевой лес, тесать бревна, сколачивать сани и клети. Как только залив сковало прочным льдом, Меншиков все заготовленные материалы на лошадях подтянул к отмели.

Одни солдаты у него вбивали сваи, другие, заполнив клети камнями, сталкивали их в проруби. Так постепенно образовался искусственный остров, на котором и была воздвигнута толстостенная круглая башня, начиненная пушками.

Сперва первый форт назвали «Кроншлоссом», что по-русски означало — «Коронный ключ». Но позже эта небольшая крепость обрела постоянное название «Кроншлот», что означает — «Коронный замок».

От взрывов наш «замок» чуть колышется, точно палуба большого корабля. Видно, подгнили какие-то сваи. Но все равно мы себя здесь чувствуем лучше, нежели в Кронштадте.

На южном берегу не угасают костры. Гитлеровцы не успокаиваются, они все еще надеются смять наши войска хотя бы на Ораниенбаумском «пятачке». Если им это удастся — плохо будет Кронштадту! Гитлеровцы смогут стрелять в упор.

Нашу типографию шутники назвали «подпольной». Военкоров вдруг развелось больше, чем нужно. Они являются по два — три человека, но, конечно, без корреспонденции. Главная цель прихода: взглянуть на девчат. Как бы ни было тяжело, они рады позубоскалить и вскружить голову какой-нибудь Тоне или Раечке. Отваживает этих «корреспондентов» Клецко. Он дает гостям бумагу, карандаш и заставляет писать заметки, а это действует безотказно: у «корреспондентов», оказывается, нет никакого времени, они стремятся скорей улизнуть.

Нужно сказать, что женщины никогда не служили на этом островке, лишь за бельем прибывали пожилые прачки. Поэтому моряки издавна прозвали Кроншлот «островом погибших женихов». Здесь они редко получали увольнительные и девушками любовались только в бинокль. Поэтому две наборщицы и молодой корректор вызывали повышенный интерес.

В бухту Кроншлота то и дело заходят катера МО пополнить боезапас, получить свежий хлеб, сыр, консервы. Для них в клубе беспрестанно крутят старые кинокартины.

Стоянка недолгая, но моряку и за эти минуты хочется как можно больше вкусить береговых радостей: катерники набиваются в клуб и с затаенным дыханием смотрят на недавнюю мирную жизнь, похожую теперь на сон. Досмотреть картину до конца редко кому удается, так как от дверей через каждые пятнадцать — двадцать минут доносятся голоса дежурных:

— Сто двенадцатый — на выход.

— Зенитчикам — построиться на берегу.

— Двести восьмой — через пять минут отходим.

Зрители неохотно поднимаются и бегут к выходу. Ряды скамеек пустеют, но через некоторое время заполняются новыми катерниками.

Я заметил, чем труднее людям на войне, тем больше их тянет к зрелищам, к музыке и танцам. Почти на каждой короткой стоянке появляются баяны, гитары, мандолины. Катерники выносят из кубриков патефоны и на пирсах, а то и на парапетах отбивают чечетку или русского.

Сегодня в Кроншлоте появилась фронтовая бригада ленинградской эстрады. Народу в зал набилось до отказа. Краснофлотцы сидели на полу и стояли вдоль стен.

Надев бушлаты и бескозырки, два пожилых актера спели старые матросские песни. Затем выступила танцевальная пара с таборными танцами. Черноглазая артистка так лихо трясла плечиками и грудью, что вызвала овацию. Ее долго не отпускали со сцены, заставляя каждый танец повторять на бис.

Закончился концерт сатирическими куплетами о четырех «Г» — Гитлере, Геринге, Геббельсе, Гессе. Куплеты были по-солдатски грубыми и не очень остроумными, но оттого, что их исполнял унылый и тощий детина, они вызывали взрывы смеха и аплодисменты.

Артистов моряки гурьбой провожали на катер, а они, глядя на далекие пожары на петергофском берегу и беспрерывно взлетающие ракеты, спрашивали:

— В Кронштадте менее опасно, чем у вас? Кроншлотцам не хотелось их огорчать, и они без зазрения совести врали:

— Ну конечно, там Дом флота имеет хорошее убежище. Но вы и нас не забывайте, приезжайте еще.

26 сентября

Вчера весь день прошел без налетов авиации. Воспользовавшись передышкой, начальство устроило «переселение народов». Вся жилплощадь Кроншлота распределена по — иному.

Мне и секретарю партийной комиссии, батальонному комиссару Власову, отведена отдельная комната на втором этаже круглого здания, у входа в бухту. Комната небольшая, в нее с трудом вместились две койки и столик. Здесь будут храниться все наши материалы.

Власов — тусклый блондин с бледной и вытянутой физиономией. На щеках и подбородке у него какое-то подобие растительности — кустики бесцветных щетинок. Подозреваю, что он обходится без бритвы. По виду Власову лет тридцать пять. Он почти не улыбается, всегда серьезен. Видимо, эта черта и выдвинула его в секретари партийной комиссии.

У Власова хозяйственные задатки: он натаскал к круглой печке дров, раздобыл чернил и завалил стол папками.

— Никого из посторонних не оставляй здесь, — предупредил он меня. — Все дела секретные.

— Как же тут вместе работать? — спросил я у него. — У тебя, наверное, заседание за заседанием, а мне уединиться необходимо.

— Особо мешать не буду, — пообещал он. — Я больше в разъездах. Заседания провожу на местах, с привлечением актива. Вот и сегодня укачу на острова, а тебе своего бывшего помощника подкину. Послал человека по делу на юр, или, как его называют, Ораниенбаумский «пятачок», а там парня захомутали. Отбить не могу, только с отчетом прислали, несколько часов побудет здесь, очухается и опять — на сухопутный фронт.

Вечером пришел ночевать старший политрук в матросском бушлате, подпоясанный широким ремнем, в кирзовых сапогах. Прямо комиссар гражданской войны! В его усталом лице мелькнуло что-то знакомое. Я всмотрелся.

— Не узнаешь? — спросил он. — Витьку Наумова признать не можешь?

В бравом морячине трудно было узнать тощего институтского баскетболиста, с которым мы играли в одной команде, но я сделал вид, что сразу узнал его.

— Года три, наверное, по спортзалам с тобой разъезжали. Но понять не могу, кто тебя моряком сделал? Специальность ведь у тебя другая.

— На партработу взяли, а во время войны с финнами — на флот мобилизовали. С тех пор кителя не снимал. Надо бы вспрыснуть нашу встречу.

Он вытащил из вещевого мешка немецкую флягу и, поставив на стол, сообщил:

— Трофейный шнапс. И закуска имеется. — Наумов высыпал из мешка килограмма два картошки. — Разведчики на ничейном поле накопали. Приходится с боем картошку добывать.

В круглой печке — голландке догорали дрова. Я закопал в горячую золу десяток картофелин и поинтересовался делами на Ораниенбаумском «пятачке».

— Какой же он «пятачок»! — возмутился Наумов. — На нем несколько Нью-Йорков и государство Монако разместить можно. По дуге шестьдесят километров, в глубину — двадцать пять. Немцы «котлом» назвали. Я в этот котел случайно угодил.

Он рассказал, как послали его вручать партийные билеты морякам, ушедшим с кораблей на сухопутный фронт. На командном пункте у Петергофа Наумова задержал бригадный комиссар, прибывший с большими полномочиями. Не желая ничего выслушивать, он тут же назначил старшего политрука комиссаром отряда и послал на развилку дорог задерживать беспорядочно отступавших бойцов Восьмой армии.

— А ты что — отбиться не мог? — спросил я у Наумова.

— Тут, когда все взвинчены, возражать не моги — под горячую руку расстреляют. Говорю «есть», повернулся, щелкнул каблуками и пошел. Наше дело солдатское.

Когда испеклась картошка, я открыл банку консервов и разлил по стаканам шнапс. Мы чокнулись и одним махом выпили его. Мой институтский товарищ быстро захмелел.

— Задерживали мы вконец измученных бойцов, — понизив голос, заговорил он. — Еще бы! Всю Прибалтику прошли с боями. В некоторых полках по двести — триста бойцов осталось. А тут от Ленинграда отрезали, в мешок попали. Растерялись многие. Пришлось чуть ли не каждого встряхивать и крепкое слово в ход пускать. В общем, наберем сотни полторы бойцов, дадим им командира, политрука и отправляем в обескровленные полки. А какая помощь от таких наспех сколоченных рот? К тому же плохо вооруженных? У немцев танков, снарядов и мин до дуры, а мы патронов вволю не имеем, пять снарядов на пушку даем. Хорошо, что наших моряков прислали да еще курсантов Петергофской школы пограничников. Эти стойкие. Фрицы боятся «черных дьяволов». Но батальоны морской пехоты с каждым днем редеют, в строю и трети бойцов не осталось. Хорошо, что корабельная артиллерия помогает.

— Значит, положение остается угрожающим?

— Да, и очень. Особенно для Кронштадта. Если не заставим гитлеровцев закопаться в землю, худо нам будет.

Вылазка в Ленинград

29 сентября

Для многотиражки необходимы клише. Без них у газеты непривлекательный вид. Кронштадтская типография клише не изготовляет, за ними надо отправляться в Ленинград. А это не легкое путешествие. Хотя залив между Ленинградом и Кронштадтом наш, все же продвигаться по нему так же опасно, как и на передовой. Немецкие снаряды достают всюду.

Стоит на фарватере показаться кораблю, как через несколько минут над ним появляются самолеты или рвутся снаряды. Поэтому в светлое время мало кто пробирается в Ленинград, разве только на быстроходных катерах, по которым немцы редко стреляют, так как попасть в юркий катер трудно — он ведь может покинуть фарватер и маневрировать где угодно.

Вчера в Ленинград отправлялся штабной катер. Я напросился в пассажиры. Мы вышли на рассвете по северному фарватеру. Минут через десять попали под артиллерийский обстрел, но очень ловко улизнули из опасной зоны. В Неву вошли без всяких приключений.

В Ленинграде, несмотря на обстрелы и налеты авиации, на улицах людно. Мужчины и женщины стоят в очередях у закусочных, столовых, пивных и у газетных киосков.

Многие женщины выглядят нарядными, точно они собрались на бал или в театр. Мне навстречу попалась бывшая сослуживица по Дому книги. На ней элегантный темный костюм и удивительно белая кофточка с кружевным воротничком. Любопытствуя, я спросил:

— Что случилось, почему ленинградки вдруг стали франтихами?

Она объяснила по — своему:

— Никакие не франтихи. Просто не хотим остаться в затрапезном. А то некоторые берегли, берегли, приходят на свою улицу, а вместо дома развалины. Так что лучше быть нарядной.

Я побывал дома на канале Грибоедова. В квартире пусто. Окна раскрыты настежь. Может быть, поэтому все стекла целы. Как мы были наивны, наклеивая на них бумажные полоски. Для взрывной волны они не помеха.

Я зашел к соседу-товарищу по перу. Он каким-то чудом оказался дома, расхаживал в халате. Сосед выглядел так, словно он перенес очень тяжелую болезнь: исхудал, оброс щетиной, в углах рта залегли морщинки.

Оказывается, он попал в писательский взвод ополчения, чуть не оказался в окружении, но благополучно вышел из него, пешком добрался до окраины города и в трамвае вернулся домой.

— Немцы от нас в километре были, — сказал он. — С моим зрением, правда, не разглядишь, да я еще очки разбил. Но другие ясно видели, как фрицы перебегали.

В углу его комнаты стояла давно не чищенная, заржавленная винтовка.

— А где теперь ваша воинская часть? — спросил я. Он ответить не мог.

— Многие из наших дошли до трамвайной остановки и поехали по домам. Наверное, повестки пришлют.

Он, оказывается, не знал ни воинского устава, ни того, как нужно обращаться с винтовкой.

Неужели и другие подразделения ополченческой дивизии имели столь необученных и не приспособленных к окопной жизни людей? Разве таким выстоять против дисциплинированных, вымуштрованных и натренированных убийц, против танков и самоходных орудий?

Я посоветовал соседу немедля отправляться с винтовкой в военкомат и сказать, что он только что вышел из окружения и разыскивает свою часть, иначе, если нарвется на формалиста, его обвинят в дезертирстве.

У соседа от волнения выступили на лбу и носу капельки пота. Ему и в голову не приходило, что можно сделать такой несправедливый вывод. Не мог же он воевать с разбитыми стеклами очков!.

Я, видно, слишком зло высмеял его доводы, потому что ополченец мгновенно посерьезнел и пообещал сегодня же вычистить винтовку и сходить в военкомат. Если там будут люди разумные, то его используют в газете. К штыковым атакам он явно не приспособлен.

Два дня назад нелепо погиб ленинградский прозаик Иван Молчанов, написавший роман «Крестьяне». Это был человек отчаянной смелости. Где-то под Ленинградом он остановил бегущих бойцов, пристыдил их и сам повел в атаку. Атака оказалась успешной, она помогла закрепиться другим ротам. За это Молчанова представили к награде. На радостях он угостил своих однополчан водкой и поехал на легковой машине по городу. На Литейном проспекте машина с ходу врезалась в чугунный столб. Молчанов получил сотрясение мозга и, не приходя в сознание, скончался. Глупейшая смерть!

Из Ленинграда не хочется уезжать. Так бы и стоял у гранитного парапета и без конца любовался городом! Но война вскоре напомнила о себе: со всех сторон одновременно заголосили сирены.

Еще днем, получив клише, я договорился со старшиной кронштадтского рейдового катера, что в двадцать часов он захватит меня у набережной Красного флота. Но остаться у парапета мне не позволили настойчивые дежурные соседнего дома. Они требовали, чтобы я укрылся в бомбоубежище.

Спорить с ними не стоило, так как еще не было и девятнадцати часов. Я прошел во двор и остановился у входа в подвал. Сюда сбегались женщины с ребятишками, ковыляли старики с заветным портфелем или саквояжем. В них обычно хранились ценности и документы.

В подвал забираться не хотелось, я стал к стене и закурил. На меня сразу же зашикала дворничиха:

— Брось! Фриц увидит. Курить нельзя.

Пришлось папиросу скрыть в кулаке и курить как на передовой.

Зенитная пальба началась чуть раньше бомбежки.

Все загромыхало вокруг, и в стеклах верхних окон домов замелькали отражения разноцветных вспышек. Какая-то старуха, став на колени посреди двора и воздев руки к небу, принялась громко молиться. А когда грохот усилился, она не выдержала: поднялась и стремглав бросилась в бомбоубежище. И вот в такой, казалось, неподходящий момент вдруг раздался дружный хохот.

— Что, бабуся, и на бога не понадеялась? — спросил парень в рабочей куртке.

— Да разве при таком грохоте он услышит! — добавил другой.

И все вновь громко засмеялись.

Катер подошел в условленное время. Прямо с парапета я перебрался на палубу, и мы помчались вниз по Неве. Спускаться в каюту не хотелось, я остался стоять у мостика.

Вода в Неве, без отражений бликов городских огней, казалась мертвой, похожей на деготь. Дома высились как дикие скалы в широком ущелье, ни одного золотистого огонька. Только кое-где голубоватое сияние одиноких синих лампочек. Густая, вязкая тьма навалилась на город. Отсветы пожаров не окрашивали облаков, а запах гари все же ощущался.

В заливе вода засеребрилась. Видно, где-то за облаками сияла луна и ее процеженный свет отражался в море.

Катер шел северным фарватером. Старшина, стоявший у штурвала, все время был начеку: следил за южным берегом — не появится ли луч прожектора.

Неужели мы не прогоним гитлеровцев из Петергофа и Стрельны? Нельзя их оставлять на южном берегу, прямой наводкой будут расстреливать. Особенно достанется крупным кораблям. Для них существует только один путь — Морской канал. Залив вокруг мелководен, корабли с большой осадкой не проведешь. Значит, все время придется рисковать, идти в узости канала под огнем. Не плаванье, а гроб с музыкой!

— Воздух! — выкрикнул впередсмотрящий.

Самолета он не видел, а уловил нарастающее нытье моторов.

Я тоже стал смотреть вверх, прислушиваясь к звуку, напоминавшему противное зудение бормашины.

В небе над заливом облака рассеялись. Крупная красновато — оранжевая луна как бы глядела на нас сквозь кисею. Море она не освещала. Может быть, поэтому самолет — разведчик нас не приметил и принялся обстреливать из пулеметов баржу с аэростатчиками, стоявшую посреди залива.

Сверху стремились трассирующие пули. Казалось, что осыпается звездная пыль, хотя сами звезды не проглядывались.

В темном небе осветился аэростат. Он вдруг вспыхнул и, теряя контуры, стал падать...

Где-то заработала скорострельная пушка и быстро замолкла. Вдруг, чихнув два раза, заглох мотор нашего катера.

— Что-нибудь серьезное? — спросил я у старшины.

— Шут его знает! — ответил тот. — Вот не на месте забарахлил! Может, бензин с водой? Надо бы поглядеть, но лампочку включишь — с берега заметят. Вытаскивай брезент! — приказал он механику.

Развернув брезент, катерники накрыли им моторный отсек; светя лампочкой, стали копаться в механизме. Меня попросили наблюдать за морем.

Я поднялся на мостик дрейфующего катера, стал всматриваться в темноту. Вблизи не было ни барж, ни кораблей. А на далеком берегу взлетали время от времени ракеты.

Прошло минут двадцать... полчаса, а ' катерники, чертыхаясь, продолжали возиться с мотором. С севера сперва задувал едва ощутимый ветер, но через час он стал пронизывающим. Появились барашки. Катер заметно гнало к берегу. Мы прошли мимо вехи, поставленной на отмели, вскоре она оказалась позади, а затем — совсем растворилась во тьме. Я сказал об этом старшине. Тот поглядел в сторону Стрельны и заключил:

— До берега далеко, ветром не скоро пригонит. Управимся!

И он опять забрался под брезент помогать мотористам.

Я продрог на мостике, пришлось спуститься и искать укрытия от ветра.

Неожиданно на берегу запрыгали огоньки. Донесся гул частых выстрелов и довольно близких разрывов. Видно, какое-то судно появилось в Морском канале и немцы принялись его обстреливать.

Напрягая зрение, я стал вглядываться в волны, но обстреливаемого судна не увидел, а то, что удалось

разглядеть во тьме, не обрадовало. Снаряды рвались довольно близко от нас.

Я опять вызвал старшину катера и посоветовал бросить якорь.

— А у нас такого якоря, чтобы в заливе стоять, не имеется, — ответил он. — Да и во время обстрела лучше дрейфовать. Фрицам к волне и ветру не приспособиться, промажут.

Я прислушивался к тому, как катерники под брезентом звякали железом, злился на них, но ничем не мог помочь.

Прошло, наверное, еще минут тридцать, а то и сорок, наконец мотор перестал чихать, застучал ровно и бесперебойно.

В Кронштадт мы пришли глубокой ночью. В Кроншлоте я очутился только утром. И здесь почувствовал себя таким утомленным, словно совершил опасное многодневное путешествие.

Петергофский десант

1 октября

Дни стоят теплые. Деревья еще в зеленой листве.

Вчера ночью шел бой очень близко от Ораниенбаума. Из Кронштадта видны были вспышки разрывов, а пулеметная пальба доносилась довольно явственно. Неужели немцы и здесь выйдут к морю?

Сегодня светит солнце. Пальба не прекращается: бьет из тяжелых пушек «Октябрьская революция» и ей вторят форты.

4 октября, 24 часа

Сегодня полнолуние. Море серебрится. Ночь такая светлая, что на берегу можно разглядеть каждый камешек.

Вчера немецкая артиллерия из Петергофа обстреливала Кронштадт беглым огнем. Снаряды рвались на территории Морзавода, в Петровском парке, на улице Ленина. Есть убитые и раненые среди гражданского населения. На телеграфе я видел плачущих женщин, которые посылали телеграммы мужьям о гибели детей.

Город встревожен, многие кронштадтцы в ожидании обстрелов и бомбежек не спят в домах, устраиваются в глубоких траншеях, прикрытых железными листами, ночуют в подвале церкви или сидят с детьми около пещер, вырытых во рву у Якорной площади.

5 октября

Утром по неосторожности пострадал наш печатник Архипов. Он печатал листовку. Вдруг вздумалось ему поправить неровный листок. «Американка» же продолжала работать. Рука вмиг была прижата к талеру. Послышался крик — на белый лист брызнула кровь. Текст листовки остался на коже посиневшей кисти. Распорот большой палец. Пришлось отправить в госпиталь.

Как я теперь обойдусь без печатника? Пока листовки печатает Тоня Белоусова — самая рослая из девчат. У нее густые, пышные золотисто — каштановые волосы, могучий торс и сильные руки крестьянки. Смеется она, забавно оттопыривая верхнюю губу. Говорит с олонецкими присказками, чуть окая. Но она девица норовистая, навряд ли согласится вручную печатать газету. Придется приспособить Клецко,

5 октября, 21 час

За сегодняшний день делаю вторую запись. Дело в том, что газету мы не можем печатать, пока ее не прочтет комиссар. А Радун все время в разъездах. Наконец перед обедом узнаю, что он прибыл на Кроншлот. Хватаю оттиски полос и мчусь в приемную.

Адъютант останавливает:

— Бригадный комиссар занят, никого не принимает.

— Доложите, что я по неотложному делу. Адъютант нехотя уходит в кабинет комиссара и через минуту возвращается.

— Идите.

Бригадный комиссар что-то пишет. Его круглая, коротко остриженная голова низко склонена над бумагой. Радун — бывший работник Главного политуправления: руководил флотской комсомолией. Мы с ним ровесники, поэтому я держусь при нем, как привык держаться в комсомоле. А это ему не нравится. Он умен, но заносчив, не похож на комиссаров, которых мы знаем по литературе и кино. Не отрывая глаз от бумаги, Радун сердито спрашивает:

— Что у вас там загорелось?

— Горит газета, — отвечаю я. — Второй день лежит сверстанная и ждет разрешения на выпуск.

— Сейчас не до многотиражки... Решается судьба Ленинграда. Разве не сказали, что я занят! — оторвавшись от бумаги, повышает голос Радун.

Его воспаленные глаза мечут искры. Но я не тушуюсь и говорю:

— Именно в такой момент газета должна воодушевлять бойцов. Если вы не имеете возможности прочитать, поручите кому-нибудь другому.

— Вы что — пришли меня учить?

— Нет. Я лишь говорю о том, что должен знать каждый политработник.

Радун вскакивает. Он готов крикнуть: «Кругом, марш!» Но сдерживает себя и холодно говорит:

— Оставьте оттиски... Вызову, когда понадобитесь.

Щелкаю каблуками, поворачиваюсь и ухожу.

Военный человек должен уметь подавлять в себе неприязнь к иному начальнику, даже когда его распирает от возмущения. Если он забывает об этом — йотом сожалеет. Я еще не научился вести себя соответствующим образом.

Комиссар вызвал перед ужином. Я пришел к нему подтянутым, чтобы не дать возможности придраться. Радун, казалось, забыл о недавней стычке. Возвращая подписанные оттиски, он как бы невзначай говорит:

— Маловато у вас боевых эпизодов. Видно, потому, что не бываете в море. Недостаток надо исправить. Оденьтесь по — походному, сегодня пойдете на МО-412 с десантом.

При этом пытливо посмотрел на меня. Радун думал, что я начну отбиваться от опасного похода. Но у меня не дрогнул ни один мускул на лице, я лишь спросил:

— Разрешите узнать задачу десанта и где мне придется высаживаться?

Радун охотно объяснил, что катерам нашего соединения приказано скрытно перебросить десантников на петергофский берег. Тут же принялся рассказывать, какие бойцы отобраны из добровольцев на кораблях и в учебном отряде. По его словам, это были богатыри. Цель ночной операции — отвлечь как можно больше сил противника и очистить южное побережье, чтобы по Морскому каналу могли беспрепятственно ходить корабли.

— А для воодушевления скажите бойцам, что одновременно с суши, с севера и юга, ударят пехотинцы девятнадцатого стрелкового корпуса, — посоветовал он. — Танкисты со стороны Ленинграда прорвут линию фронта и соединятся с десантом. Самому вам незачем высаживаться. Вернетесь назад. Ясно?

— Вполне, — сказал я и, разъяренный, ушел от него.

И вот сейчас сижу и думаю: «Зачем он меня посылает, раз не надо высаживаться и воевать? Для укрощения строптивости? Или проверка выдержки и смелости? Ладно, в пылу боя я же могу увлечься и уйти с десантом? В порыве мало ли что бывает. Пусть останется Радун без редактора».

Если не судьба воевать дальше — прощайте, мама, Валя, сынка!

Эту тетрадь прошу передать брату Александру. Он сейчас партизанит в лужских лесах.

6 октября

Вернулся с моря окоченевшим. Прочел последнюю запись, и стало неловко: распрощался, оставил завещание, а все прошло без единой царапины, и никуда я не делся.

Вчерашний вечер выдался холодным. Дул резкий ледяной ветер. На мокрых мостках выступала изморозь.

«Что же надеть? — размышлял я. — Если катер подобьют и мы очутимся в воде, то лучше быть в такой одежде, которая легко снимается. Впрочем, ни одетым, ни голым в ледяной воде много не наплаваешь. Лучше быть в теплом».

Одевшись по — походному и вооружившись пистолетом «ТТ», я отправился на морской охотник.

Почти в полночь пять катеров МО вышли из кроншлотской бухточки и затемненными направились к ленинградской пристани.

В море не было ни огонька, только на стрельнинском и петергофском побережье время от времени взлетали ракеты. Ветер стихал, но был каким-то остро пронизывающим. Впередсмотрящие невольно поеживались. Меня тоже пробирала дрожь.

У ленинградской пристани скопилось двадцать пять «каэмок» — деревянных катеров, на которых можно было разместить по взводу десантников, — два бронекатера с шестидюймовыми пушками, штабной ЗК. и шесть больших шлюпок. Здесь не разрешалось громко разговаривать, подавать звонки и другие сигналы. Погрузка шла в темноте. Только изредка доносились звяканье железа о железо, поскрипывание дерева и приглушенные голоса боцманов.

Все получили строгое предупреждение: в море не курить.

На «каэмках» разместили пять рот десантников. Все они одеты во флотские бушлаты и черные брюки, заправленные в кирзовые сапоги.

Моряков собирались одеть в защитную армейскую форму, но они стали доказывать, что бескозырки и черные бушлаты для ночного десанта больше подходят.

— А в тельняшке теплей, — уверяли они. — Она привычней нашему брату.

— Ну, если привычней, оставайтесь во флотском, — согласилось начальство.

Первыми двинулись в путь пять «каэмок». Они обязаны были в случае необходимости прикрыть десантные суда дымовой завесой.

В третьем часу ночи все катера МО и двадцать «каэмок», опустив глушители в воду, запустили моторы и поотрядно двинулись в путь. Впереди шли морские охотники, а за ними, строго в кильватер, по четыре «каэмки» с десантниками.

Я стоял на мостике с командиром МО и недоумевал: «Как же мне выполнить приказ комиссара — воодушевить бойцов?»

— Это, видимо, придется делать при высадке. Запаситесь на всякий случай рупором, — порекомендовал старший лейтенант Воробьев.

Я попросил боцмана принести запасной рупор и стал всматриваться в темноту.

Гитлеровцы, видимо, не ожидали ночного нападения. На берегу с прежней методичностью взлетали и гасли осветительные ракеты.

Когда отряд подошел к главному фарватеру, сразу же открыли артиллерийскую пальбу форты, а затем тральщики и миноносцы, стоявшие посреди залива. В небе загудели бомбардировщики.

Темный берег засветился короткими вспышками. Казалось, что в парке и на пляжах неожиданно возникали костры и рассыпались.

Пальба нарастала. Под громоподобный гул и вспышки, похожие на молнии, над нашими головами с визгом и воем проносились потоки тяжелых снарядов, словно там, наверху, мчались с лязгом один за другим бешеные эшелоны и с грохотом опрокидывались, создавая месиво из земли, дыма, пламени.

Катера перестроились по фронту, и все разом ринулись к петергофскому берегу.

Я взглянул на часы со светящимся циферблатом. Было половина пятого утра. Воодушевлять десантников не пришлось. В таком грохоте меня бы никто не услышал.

Подавленные мощным огнем, немцы, окопавшиеся на берегу, некоторое время не стреляли по десантникам. Передовым «каэмкам» удалось беспрепятственно высадить разведчиков у петергофской пристани.

Моряков — разведчиков огнем встретили только у небольшого каменного здания пристани. Там вдруг ожили два пулемета, но их быстро подавили гранатами.

К захваченной пристани устремились катера с командованием отряда, минометчики и саперы. Здесь суша выступала далеко в залив и глубина была такая, что катера могли подходить вплотную к нагромождению камней.

Мы приближались к берегу почти против дворца Монплезир. Нам было известно, что в этом месте отмель обширная. Десантникам придется не менее сотни метров идти по пояс в воде.

Как только огонь фортов и кораблей переместился в глубь немецкой обороны, начали постепенно оживать береговые дзоты и пулеметные гнезда. В глубине парка, где-то у каскада «Шахматная гора», вдруг запульсировали огни, словно там заработали светящиеся фонтаны, посылавшие в залив струи разноцветных брызг.

Пальба и сверкание роящихся огней не вызывали страха, наоборот — будоражили кровь, пьянили, словно катера мчались на какое-то буйное веселье с шумным фейерверком. Казалось, что потоки цветных шмелей, проносящихся над катером, не несут увечья и смерти.

Но вот рядом со мной охнул комендор, присел на корточки, схватившись за горло. Ракета на миг осветила его бледное испуганное лицо и кровь, струившуюся между пальцев.

Я помог перетащить его к кормовому люку и крикнул вниз:

— Окажите раненому помощь!

Но никто не отозвался. Остановив пробегавшего кока, я приказал ему спуститься с раненым в кают — компанию и оказать первую помощь, сам же вернулся к впередсмотрящим. Они уже промеряли футштоками глубины.

— Стоп! — крикнул вдруг старшина. — Сто восемьдесят.

Катер мгновенно застопорил ход и, пятясь, открыл огонь по берегу.

У «каэмок» осадка была меньшей, они пошли дальше. Остановились от нас вдали.

Десантники прямо с бортов попрыгали в воду и, держа над головой винтовки, по грудь в воде двинулись к берегу...

Высадив всех, «каэмки» стали отходить. Одна из них замешкалась и застряла на отмели. Мы видели, как катерники, спрыгнув в воду, руками сталкивали свое суденышко на более глубокое место.

Застрявшую «каэмку» на миг осветил луч прожектора. Он проскочил было левей, но опять вернулся и заметался на отмели, выхватывая из тьмы то согнутых пулеметчиков, кативших по воде «Максимы», то минометчиков, несущих ящики с минами, то карабкавшихся на берег стрелков.

По нашей отмели били скрытые у верхнего дворца пушки.

Застрявшая «каэмка» минуты через две вспыхнула и загорелась ярким пламенем, освещая черную воду и каменный берег.

Отстреливаясь, катера отступали из опасной зоны в глубь залива.

Высадка десантников продолжалась. У берега загорелся еще какой-то катер.

Два снаряда разорвались вблизи от нашего МО, но луч прожектора не настиг его. Мы были уже у фарватера и, убавив ход, могли наблюдать за тем, что творится на берегу.

Бой в Нижнем парке разрастался. Около дворцов Эрмитаж и Марли рвались гранаты, то и дело слышалось «ура».

У Большого каскада и дворца Монплезир меж деревьев метались огни, беспрестанно взлетали освети — тельные ракеты и усиливалась пулеметная и винтовочная пальба.

А пассажирская пристань оставалась темной. «Вот куда теперь следовало бы высаживаться», — подумалось мне. Но десантники, видимо, уже все были высажены, так как наш катер получил приказ по радио вернуться домой. Я еще раз взглянул на отмель у Эрмитажа. Там какое-то суденышко догорало на воде.

Когда мы подходили к Кронштадту, уже занимался рассвет.

Спать не хотелось. Тревожила судьба десанта: «Удалось ли морякам прорваться на соединение с бойцами сухопутного фронта?»

Надеясь хоть что-нибудь узнать, я спустился в каземат оперативных дежурных, где была открыта специальная радиовахта для связи с десантом.

Но от десантников еще не поступало вестей.

— Видно, горячо там... Все еще дерутся, — сказал оперативный дежурный. — Вот светлей станет, разберутся, где свои, а где чужие. Скорей бы сообщили, какая часть Петергофа захвачена. Пора боезапас подбрасывать, а не знаю — куда.

От этого же оперативного дежурного я узнал, что на фарватере из воды подобраны два катерника, плывшие в Кронштадт.

Не раздумывая, я помчался в медпункт, куда доставили спасенных. Там сидели завернутые в одеяла молодой лейтенант Гавриков, недавно окончивший военно-морское училище, и краснофлотец Малогон, Несмотря на выпитый кофе со спиртом и растирания, обоих моряков бил озноб, да так, что лязгали зубы.

— Никак не могу согреться, — с запинками сказал лейтенант. — Вода очень холодная, до костей пробрало.

На мои вопросы спасенные отвечали односложно. Но я был настойчив — необходимо было написать о них в газету. Другого материала пока не было. Из того, что я узнал от них, получился небольшой рассказ.

Море выручило

Во время ночного десанта краснофлотец Сергей Малогон стоял на носу катера впередсмотрящим. Он следил за всем, что происходило на воде, и промерял футштоком глубины.

Первая группа десанта высадилась почти без выстрелов. Но когда к каменной отмели подходил катер Малогона, противник уже всполошился и строчил по десантникам из пулеметов.

Метрах в ста от берега катер наткнулся на подводные камни и застрял.

Десантники спрыгнули в воду и бегом устремились вперед. Казалось, что опустевший катер сам сойдет с отмели. Но не тут-то было: нос прочно засел на камнях.

Малогон в одежде соскочил в воду и, напрягаясь, принялся сталкивать свое суденышко.

Под нажимом сильных рук нос катера сполз с камней. Теперь судно могло отработать задний ход.

Вдруг рядом стали рваться снаряды, вздымая столбы воды и грязи. Малогон, уцепившись за край палубы, хотел рывком вскарабкаться на нее, но в это время нос катера от набежавшей волны задрался вверх и краснофлотец сорвался...

В горячке боя никто на судне не заметил, что Малогон остался в воде. Катер ушел в глубь залива и больше не возвращался.

«Что теперь делать? — в тревоге думал краснофлотец. — Может, догнать десантников и присоединиться к ним?» Он уже собрался выйти на берег, но в это мгновение ракета осветила перебегавших между деревьев автоматчиков в стальных касках. «Фрицы, — понял Малогон. — Без оружия выходить бессмысленно: попадешь в плен. Как быть?»

Пятясь, он забрался поглубже в воду и начал озираться. Левее Малогон заметил неподвижный силуэт «каэмки».

«Никак застряла», — обрадовался он и поспешил к катеру.

«Каэмка», поврежденная снарядом, застряла на подводных камнях. Стоя по грудь в воде, командир катера лейтенант Гавриков пытался столкнуть ее на глубокое место. Боцман и моторист возились с заглохшим мотором.

Малогон взялся помогать. Вдвоем они столкнули «каэмку» с камней и поторопились вскарабкаться на борт...

Но тут еще один снаряд угодил в середину судна. Сильный взрыв отбросил моряков в воду.

На катере вспыхнул бензин и, растекаясь по воде, осветил все вокруг. Стало жарко от огня. Вблизи рвались снаряды.

Малогон помог подняться на ноги Гаврикову, и они вдвоем, по горло в воде, поспешили отойти в темную часть отмели.

Боцман и моторист «каэмки», видимо, погибли. Судно от новых попаданий стало разваливаться.

— Куда же мы теперь денемся? — спросил Малогон у лейтенанта.

— В нашем положении только море может выручить, — ответил тот. — Плавать умеешь?

— Слабовато. Вон там у катера я видел спасательные пояса.

— Сходи подбери, — велел Гавриков.

Краснофлотец ушел, а лейтенант, добравшись до нагромождения камней, попытался снять тяжелые рыбацкие сапоги. Но его усилия ни к чему не привели: намокшая кожа выскальзывала из рук.

Малогон вернулся минут через пять и протянул лейтенанту спасательный круг. Пробковый пояс он надел на себя.

— Оставь себе, — сказал Гавриков. — У меня капковый бушлат. Он часа четыре продержит на воде.

— Неужели так долго придется плыть?

— Сколько выйдет.

Они помогли друг другу снять сапоги. Вышли на глубину и не спеша поплыли в сторону Кронштадта.

На берегу грохотал бой, мелькали вспышки разрывов, доносилась частая пальба, а в море было тихо, темно и очень холодно.

От ледяной воды ломило руки, сводило челюсти. Но моряки не сдавались холоду — делали широкие гребки и плыли вперед.

Иногда они останавливались отдохнуть. Растирали один другому плечи и ноги. Всякий раз лейтенант подбадривал краснофлотца:

— До фарватера уже совсем немного осталось. Держись, Малогон.

Они плыли долго. Остывавшее тело деревенело. От мелькания невысоких волн мутило. Пальцы совсем не шевелились. Хотелось безвольно опустить руки, закрыть глаза и хоть немного вздремнуть.

— Что-то спать хочется, — во время короткого отдыха сознался краснофлотец. — Глаза сами закрываются.

— Не вздумай! — прикрикнул на него Гавриков. — На дно пойдешь. Вон катер идет.

Но лейтенанту померещилось, фарватер был пустынным.

Морской охотник их заметил только на рассвете. Катерники едва шевелили руками, но все же плыли. Они не хотели сдаваться смерти.

Сами пловцы не могли ухватиться за протянутые им концы. Пальцы уже не действовали. Кронштадтцев подхватили несколько рук и втащили на палубу МО.

Спасенных немедля спустили в кают — компанию катера, а там боцман и два комендора, надев шерстяные перчатки, смоченные спиртом, принялись растирать их тела.

Так два бойца, избравшие вместо плена море, остались жить.

7 октября

Пока газета печаталась, я лег вздремнуть и... словно провалился в бездну.

Днем меня растормошил печатник:

— Товарищ редактор, вставайте, проспите обед.

После ночной операции в горле саднило, как при ангине, голова была тяжелой. Я не говорил, а хрипел.

— Что слышно о десанте? — спросил я.

— Ничего пока не известно, — ответил Клецко. — В штабе и политотделе все хмурые. Кажется, нет связи. Катер Панцирного ушел в Петергоф.

Обедать мне не хотелось. Я отправился в политотдел. Там действительно у многих было подавленное настроение. Оказывается, с суши ни танкистам, ни пехотинцам не удалось прорвать линию немецкой обороны и соединиться с десантом. Слишком обескровленными оказались наши дивизии, отступавшие по Прибалтике с тяжелыми боями, в них не осталось и трети бойцов. А главное — дал себя знать острый недостаток снарядов, бомб и мин. Мы не могли подавить немецкие батареи и танковые заслоны. Моряки, попавшие в гущу хорошо вооруженных вражеских полков, дерутся одни. Каково их положение, никому не известно. Коротковолновые радиостанции молчат. Видимо, повреждены или утоплены при высадке.

— Как же помогают десантникам? — спросил я.

Мне никто не ответил. Без слов было понятно, что моряки попали в тяжелое положение. Им нечем обороняться против танков. Винтовочной пулей бронированную машину не остановишь. А гранаты, наверное, израсходованы в начале боя. Вместе со стрелками необходимо было перебросить на берег и комендоров, вооруженных хотя бы легкими противотанковыми пушками. А теперь их не высадишь. Гитлеровцы начеку. Хорошо, если десантники захватили большой плацдарм.

Я вышел на улицу и, пройдя к посту наблюдения, стал всматриваться в петергофский берег. Издали казалось, что в Нижнем парке, ярко расцвеченном осенью, полное затишье, что там нет ни наших моряков, ни немцев.

«Куда делись десантники? Может, лежат в обороне у пристани и надеются, что вместе с боезапасом им подкинут новых бойцов, или прорвались к аэродрому, как было намечено, и ждут армейцев? Сколько их осталось? Куда укрыли раненых?»

Вопросов возникало много, и все они оставались без ответа. На траверзе Петергофа, маневрируя и ставя дымзавесы, зигзагами ходили наши разведывательные катера. Изредка они стреляли. Но вот один из катеров, словно наткнувшись на белый столб, возникший из воды, закружил на месте... Другой потянул за собой пушистый хвост, прикрывая его дымовой завесой.

У меня не было бинокля. Желая узнать, что случилось в заливе, я поднялся на вышку. Там старшина обеспокоено наблюдал за происходящим.

— Подбили «мошку», кажется тонет, — сказал он. Я взял от него бинокль, но в белесом дыму ничего не мог разглядеть.

— Удалось ли хоть одному подойти к берегу? — спросил я у старшины.

— Нет. Куда ни ткнутся, всюду стреляют. А наши не выходят на берег. И ракет не видно.

Вскоре в кроншлотскую бухту вернулся МО-210. Катерники были злы и малоразговорчивы. Им не удалось сгрузить боезапас десантникам.

— Не видно их, — хмуро сказал лейтенант Панцирный. — А в штабе решили, что мы струсили. Прислали командира дивизиона. Он храбро пошел и... угробил четыреста двенадцатый.

На МО-412 я ходил ночью. Весть о его гибели потрясла меня. Я попросил подробней рассказать о случившемся.

Рассказ лейтенанта Панцирного

Ночью я был на высадке десанта. Вернулся в шесть. Только прилег, часу не проспал, уже тормошат. Командир ОВРа к себе вызывает.

Иду к нему. Капитан второго ранга Святов посмотрел на меня, переставил на столе чернильницу и, не поднимая глаз, говорит:

— Назначаю вас старшим. Пойдете с МО-232, бронекатером и двумя «каэмками» к петергофской пристани. Надо срочно подбросить боезапас десантникам.

— С десантом связь установлена? — спрашиваю я.

— Пока нет, — ответил он коротко. — Когда сгрузите боезапас, «каэмки» и МО отошлете, а сами останетесь для связи.

— К кому там обратиться?

— Прямо сгружайте.

Поняв, что капитан второго ранга не знает обстановки, я, как полагается, сказал «есть» и — бегом на катер.

Подхожу к пассажирской пристани. Там меня уже ждут катера.

Собираю командиров, объясняю им задачу, а самого гложет мысль: «Ты же ничего не знаешь. Не обманывай, надо разведать обстановку». Поэтому я их не взял с собой, а приказал подойти к Петергофу через час.

Оставив катера, я лег курсом прямо на петергофскую пристань и приказал наблюдателям получше всматриваться, особенно в нагромождение камней.

Ни на пристани, ни под пристанью никто не показывался. Это меня насторожило. Если пристань в руках десантников, то почему они не дают знать о себе?

Круто развернувшись, я пошел влево.

Берег по — прежнему был пустынен. Даже вороны и чайки не летали. Что за чертовщина?

Дохожу до крупных камней, торчавших из воды у Старого Петергофа, поворачиваю на обратный курс. Внимательно вглядываюсь в набережную у Эрмитажа, в деревья у дворца Марли, в кусты у пляжа — ни единой души!

Вновь подхожу на довольно близкое расстояние к полоске земли с пристанью, выдвинутой в залив. Неужели и на этот раз никто не покажется?

Пристань пустынна. Около каменного домишки мои наблюдатели приметили на земле неподвижных людей.

— Мертвые, — сказал один из них, — не шевелятся.

Прохожу дальше, всматриваюсь в открытые террасы Монплезира, в его пристройки. Приземистый каменный дворец удобен для обороны. Не здесь ли находятся наши?

Даю ракету в надежде вызвать ответный сигнал. Напрасно. Монплезир молчит.

Странно, не могли же разом погибнуть немцы и наши все до одного? Откуда-то наблюдают за мной. Но откуда?

— Смотреть лучше! — приказываю наблюдателям. Поворачиваю, иду назад малым ходом и думаю:

«Сейчас фрицы ударят по катеру. Неужели не соблазнятся?»

— Есть! — кричит наблюдатель. — Засек. Наверху, левей главного каскада, в кустах танк. Он поворачивал ствол пушки в нашу сторону.

Значит, противник прячется, держит катер на прицеле, но не стреляет, боится обнаружить себя. Как бы вызвать огонь скрытых батарей и засечь их?

Вижу — мои катера приближаются. Значит, уже прошел час. Поворачиваю, чтобы встретить и предупредить их. И тут фрицы не выдержали: дают залп по катеру. Стреляют пушки, скрытые у каскада «Золотая горка», и танк. Столбы разрывов поднимаются за кормой.

«Недолет, — соображаю я. — Сейчас ударят с опережением». Резко снижаю ход. «Свечки» поднялись из воды впереди. Чтобы не получилось накрытия, круто изменяю направление и мчусь назад к пристани.

Фрицы, не понимая моего маневра, умолкают.

Я сбрасываю одну за другой пять дымовых шашек — и ходу. Ветер гонит на меня дым, прикрывает.

Сообщаю по радио в штаб, что был обстрелян, и не вижу на пристани десантников. В ответ получаю грозное указание: «Выполняйте приказ».

Делать нечего, иду к своим катерам. МО посылаю влево вести дуэль с обнаруженным танком и время от времени возобновлять дымзавесы. Бронекатер отправляю вправо. У него более мощная пушка, пусть подавит огонь обнаруженной батареи. «Каэмкам» приказываю подойти вплотную к пристани и сбросить боезапас, никого не ожидая. Сам готовлюсь прикрыть их.

До пристани остается метров сорок. И вдруг раздается треск автоматов. Под пристанью засада.

Автоматчики, укрываясь за переплетениями толстых деревянных свай, бьют короткими очередями. «Каэмки» под огнем круто разворачиваются и, не сбросив груза, уходят.

Я приказываю своим пулеметчикам открыть огонь по автоматчикам. А надо было ударить из пушки зажигательными. Пусть бы фрицы поплясали под горящим настилом. Но сразу не сообразил.

На «каэмках» появились раненые. Вновь связываюсь по радио со штабом. Мне разрешают отпустить «каэмки», а самому продолжать разведывать огневые точки противника.

Отослав все катера в Кронштадт, я решил поглумиться над фрицами. Выскочу из дымзавесы, открою беглую пальбу из пушки и смотрю, где сверкнут ответные выстрелы, а затем — опять в дымзавесу.

Гитлеровцы, видимо, обозлились, принялись палить по катеру с разных сторон. А нам это на руку: помечаем на карте новые огневые точки противника.

Израсходовав снаряды и дымшашки, мы отошли подальше от берега и стали ходить переменными курсами и скоростями. А фрицы еще долго не могли угомониться: продолжали стрелять по катеру. Они смолкли, только когда увидели, что от Кроншлота идут ко мне пять морских охотников.

На МО-412 прибыл сам командир дивизиона — капитан — лейтенант Резниченко. Он остер на язык, не прочь похвастаться удалью. Я стал было докладывать ему о засаде и танках, а он, насмешливо взглянув на меня, перебил:

— Смотри, лейтенант, как это делают мужчины.

И, не слушая больше меня, повел катера прямо к пристани. Но, конечно, не дошел до нее. Первый же снаряд угодил в МО-412 и разворотил корму. Катер, закружив на месте, стал тонуть. Хорошо, что командиры других МО поверили мне, они успели поставить дым — завесы и спасти тонущих.

Катера дивизиона Резниченко там еще остались, но они навряд ли найдут десантников.

8 октября

И к ужину ничего не удалось узнать. Наши самолеты кружили над Петергофом, но десантников не обнаружили.

Командование решило под покровом ночи в разные участки парка забросить разведчиков. Нельзя же оставаться в неведении.

Все, конечно, понимали, что противник предельно насторожен. Лишь чудом можно проскочить беспрестанно освещаемую береговую полосу. Но иного выхода не оставалось, хотя людей не хватало, приходилось рисковать ими, посылать почти на верную смерть.

У нас в Кроншлоте подготовили две группы разведчиков. Командирами назначили политработников: начальника кроншлотского клуба Василя Грищенко и недавно прибывшего политрука Воронина, служившего в Ораниенбауме.

Младший политрук Грищенко рыжеват. Его лицо и шею густо покрывают веснушки. На островке он руководит самодеятельностью, добывает новые кинокартины, книги и привозит в клуб артистов. В Кроншлоте к нему прилипло не очень лестное прозвище — начальник канители. Но он не обижается на шутников и отвечает:

— Без моей канители вы тут от скуки тиной бы заросли.

Грищенко часто возил молодых краснофлотцев на экскурсии в Петергоф. Он хорошо знает, где расположены дворцы, куда ведут аллеи и дорожки в Верхнем саду и Нижнем парке. Поэтому его и назначили руководить группой разведчиков.

Младший политрук отобрал в свою группу четырех моряков, которых знал по Кроншлоту, а Воронину достались пехотинцы.

Каждый отряд получил по два катера: один бронированный, с пушкой и пулеметами, другой невооруженный, с малой осадкой. Командирам катеров приказали высадить разведчиков бесшумно, а если они будут обнаружены, то не оставлять в воде, а подобрать и доставить в Кроншлот.

Разведчики разместились на малых катерах и в двадцать три часа двинулись в путь по темному заливу. Бронекатера, как охранники, пошли рядом.

Мы ждали их всю ночь. Под утро вернулась только первая группа. Ее постигла неудача.

Я отыскал трех разведчиков на камбузе. Переодетые в сухое, они прямо из бачка деревянными ложками хлебали горячие щи.

— Никак не согреться, — сказал Грищенко. — И проголодались сильно.

0т него я узнал, что катера сумели подобраться в темноте к отмелям. Разведчики не прыгали в воду, а сползали.

— Когда я соскочил, в воде захватило дух, такой она была холодной, слова вымолвить не мог, — вспоминал Грищенко. — Чтобы не упасть, шли прощупывая дно. Холода уже не чувствовалось. Даже жарко стало. Ветер, тьма. В одной руке у меня ракетница, в другой — пистолет. Осталось каких-нибудь метров семьдесят до берега. Вдруг ракета из кустов вылетела. Помигала и погасла. Сразу же еще три зажглось. Мы присели. Из воды только головы торчали. Но нас приметили. Застучали пулеметы. Стреляли трассирующими пулями. Прямо снопы огня обрушились. Вижу — плохо наше дело, скрытой высадки не получилось. Двигаться вперед бессмысленно. Убьют или в плен захватят. «Назад!» — кричу ребятам и начинаю отступать. Звягинцев возьми и во весь рост поднимись. Пуля сразу бок прошила. Мы его схватили и потянули на глубину. Там наш катер качается. Не успел отойти, пробоины получил. Мотор заглох, и моторист ранен. На счастье, бронекатер вблизи оказался. Он подобрал нас и вытащил подбитый катер из-под обстрела. В пути еще одного ранило. Трех человек зря покалечили и ничего не узнали.

О второй группе не было слышно до полудня. Только после обеда стало известно, что в кронштадтский госпиталь доставлен раненый Воронин.

Вместе с работником штаба я отправился в госпиталь. Главврач не хотел нас пропускать.

— Говорить не может, — уверял он нас. — Челюстное ранение.

— Но писать-то он может. Очень важно немедленно получить сведения.

Мы объяснили, кто такой Воронин и что он делал ночью. Главврач в конце концов пропустил обоих, взяв слово, что мы долго не будем утомлять больного.

Голова и лицо Воронина были забинтованы. По лихорадочному блеску глаз чувствовалось, что у него высокая температура.

Мы интересовались: слышит ли он нас?

Воронин сомкнул веки.

— Сумеете отвечать на вопросы письменно?

Раненый кивнул головой.

Вместе мы приподняли его и посадили так, чтобы удобно было писать. Я отдал свой блокнот и вложил в руку карандаш.

— Напишите, как высадились?

Тяжело дыша и морщась, Воронин принялся писать. Почерк у него был неразборчивый, но мы тут же расшифровывали написанное.

«Нас обнаружили после высадки минут через десять. Осветили и открыли пулеметный огонь. Двух ранили. Я хотел их вернуть на катер, но деревянный и бронированный уже отошли в глубь залива».

— Катерники что — струсили?

«Не знаю. Но вблизи их не оказалось, — продолжал писать Воронин. — Ракетой я не мог их вызвать, так как при высадке обронил ракетницу».

— Как действовали потом?

«Я послал одного из уцелевших бойцов связаться с десантниками. Он не дошел до берега. Был сбит в воду. Я хотел помочь ему, но самого ранило. Пуля попала в рот и выбила зубы. Больше отдавать команды я не мог. Все бойцы оказались ранеными. Взявшись за руки, мы отошли в темноту и по горло в воде стали продвигаться вдоль берега в сторону Старого Петергофа».

— Что вам удалось увидеть?

«Ничего, — писал Воронин. — Никто с берега нам не просигналил. А катера ходили далеко. До каменных ряжей мы добирались три часа. Бойцы дальше идти не могли. Я повытаскивал их из воды и уложил на камни. А сам, велев им ждать, ушел за помощью. По воде я добрался до передового окопа Ораниенбаумского «пятачка». Там наши моряки оказали мне помощь и на катере отправили в Кронштадт».

— Что сталось с вашими товарищами?

«За ними ушли бойцы береговой обороны. Нашли их или нет, я не знаю, так как отбыл в госпиталь».

Работник штаба велел Воронину расписаться на каждой страничке и спрятал мой блокнот в свою сумку.

Ночью, кроме кроншлотских разведчиков, еще высаживалось несколько групп из Кронштадта и Ленинграда. И всех их постигла неудача. Противник, боясь нападения, чуть ли не через каждые пятьдесят метров выставил в секретах пулеметчиков и ракетчиков с автоматами. Гитлеровцы были бдительны, не смыкали глаз всю ночь.

Надо было придумать что-то необычное, чего противник не мог предвидеть. Поступило несколько предложений, но лишь одно попытались осуществить. Позже, призвав на помощь воображение, я написал об этой операции рассказ.

Морж уплывает в разведку

В строевой и хозяйственной команде островка политруком был старый ленинградец Николай Бочкарев. Работал он с рассвета дотемна, а когда в бухточке скапливалось много катеров, то и ночью поднимал людей на аврал и сам становился в баталерке к весам.

Спал политрук меньше других, но всегда имел бодрый и даже какой-то лучезарный вид. Этому, конечно, немало способствовали утренние купания. В любую погоду Бочкарев в одних трусах, накинув на плечи только полотенце и шинель, спускался по каменистому откосу к морю, оставляя одежду на валуне, и не спеша входил в воду, окунался и плыл. Ни ветер, ни град, ни стужа не могли остановить его. Поплавав в ледяной воде, он на берегу спокойно растирал полотенцем тело до красноты, на несколько минут забегал в свою каюту в домике у поста наблюдения и выходил завтракать в хорошо отутюженных брюках, опрятном кителе и ботинках, надраенных до зеркального блеска.

Его купания не нравились строевику Грушкову. Однажды в кают — компании он при всех сказал политруку:

— Баловством занимаетесь во время войны. А вдруг простудитесь или ревматизм, что тогда? — Подумают — нарочно плавал. За это и в трибунал угодить можно. Так что советую прекратить плаванье и не соблазнять других.

— Вы что — всерьез? — спросил удивленный Бочка — рев. — Плаванье на флоте не запрещено.

И политрук продолжал купаться по утрам.

Когда понадобились разведчики, Грушков вспомнил о нем и как бы невзначай спросил у начальника штаба:

— А почему бы вам не послать в Петергоф Бочка — рева? Довольно ему холодной водой баловаться, пусть на деле покажет свою закалку.

— Верно, — обрадовался начштаба. — Вплавь можно незаметно проникнуть. Спасибо, что подсказали. Пришлите мне Бочкарева.

Политрука разыскали в кубрике. Он проводил беседу. Пришлось прервать занятие и пойти к начальству. В штабе Бочкареву объяснили, какие трудности надо преодолеть, и предложили до наступления темноты продумать план ночной разведки.

Вернувшись в свою тесную комнату, политрук расстегнул воротник кителя и, потирая ладонью лысину, принялся вслух рассуждать:

— Что я им придумаю? Ишь хитрецы: «Надеемся на смышленость питерца». А вы знаете, что питерец никогда подобными делами не занимался? Слесарил себе в механосборочном, заседал в партийном бюро да баловался зимним купанием в клубной секции «моржей».

Бочкарева не пугал риск предстоящей разведки. Но хотелось задание не провалить и оставить хоть какой-нибудь шанс на спасение.

За его окном топтался рыжеватый пушистый голубь, круглый, как шар, с розовым клювом и розовыми ножками. Он склонил голову набок. Глаз его был в золотистых кружочках. Рыжий в полдень прилетал сюда поживиться крошками. Он и сегодня ждал гостинца.

— Эх, брат, позабыл я про тебя, ничего не захватил, — сожалея, сказал политрук. — Что, голодновато становится? Нечего клевать? Боюсь, что скоро тебя с Сизухой ощиплют и в общий котел отправят.

Бочкарез порылся в тумбочке и, найдя обломок печенья, высунул руку за форточку и стал крошить его на подоконник.

Видя, как голубь жадно хватает крошки, он подумал: «А ведь ты, Рыжик, можешь мне пригодиться! Ра — чию с радистом не надо брать, и связь будет надежней. Ты верен своей Сизухе, обязательно в гнездо вернешься. Выходит, я зря ругал старшину Кургапкина».

Голуби на островке никому не мешали. Они жили на чердаке главного здания и кормились у камбуза. Правда, их недолюбливал санинструктор и называл «грязной птицей». Но и он только грозился перестрелять голубей, а сам ждал решительных действий от других.

Голуби были довольно неопрятными и шумными птицами. Они не вили гнезда, а лепили его из своего помета. Пачкали подоконники и часто дрались. За малейшую провинность Рыжик устраивал выволочку своей Сизухе: свирепо клевал подругу и так трепал за хохол, что она от изнеможения валилась с ног. Но Рыжик долго сердиться не мог, он был отходчив: тут же начинал, надув шею и развернув хвост, вертеться мелким бесом, ворковать, раскланиваться...

Голуби развлекали моряков на этом клочке земли, окруженном водой. Больше всех голубями занимался старшина Кургапкин.

«А ведь Кургапкин на гражданке где-то под Петергофом жил, — вспомнил политрук. — Пляжи и парк ему знакомы. Может, мы вдвоем управимся?»

Мысль, возникшая неожиданно, толкнула Бочкарева на решительные действия. Он разыскал старшину Кургапкина, исполнявшего обязанности киномеханика.

— Вы, — как мне помнится, просились на сухопутный фронт?

— Так точно.

— Командование удовлетворяет вашу просьбу: сегодня ночью пойдете со мной на разведку.

Часа через два Бочкарев доложил командованию, как он намерен действовать в разведке. Начштаба одобрил использование легких водолазных костюмов с кислородными масками и голубей, но тут же поинтересовался:

— А они дадутся кому-нибудь помимо Кургапкина?

— Кок Савушкин их подкармливает. Голуби из рук у него клюют.

— Добро, — удовлетворенно сказал начштаба, видя, что у политрука все продумано до мелочей.-только есть ли смысл всю операцию без единого звука проводить? Усложните поиск. Лучше, после того как вы укроетесь в кустах, шумнуть, — устроить демонстрацию неудачной высадки. Авось наши покажутся у залива или дадут знать о себе каким-нибудь другим образом,

Условясь о световых сигналах, начштаба приказал разведчикам готовиться к выходу в залив.

Сборы были недолгими. Старшина Кургапкин посадил Рыжика в небольшую круглую корзину с крышкой, которая до половины входила в спасательный крут и могла держаться на воде.

Надев теплое егерское белье, свитера, разведчики натянули на себя непромокаемые противоипритные костюмы, добытые у начхима, спрятали в резиновые кисеты электрические фонарики, стекла которых были оклеены черной бумагой, пропускающей лишь тоненький лучик света, и выкурили по последней папиросе.

На траверз Старого Петергофа их доставила «каэмка» с заглушенными моторами.

В заливе было темно. В небе, затянутом облаками, не просматривалась ни одна звездочка. С северо-запада дул холодный ветер, вздымавший небольшую волну. Южный берег по всей длине то и дело освещался блеклым светом ракет: стоило ракете погаснуть в одном месте, как в другом взлетала новая.

Катерники спустили на воду надувную десантную шлюпку, усадили в нее разведчиков, подали им голубя и пожелали счастливого плаванья.

Кургапкин оттолкнулся от «каэмки», а Бочкарев начал грести широколопастными короткими веслами. Ветер, дувший разведчикам в спину, помогал двигаться с хорошей скоростью.

— Минут через пятнадцать будем у Рыбачьей пристаньки, — определил старшина. — Там камыш, он нас прикроет. А в Ленинграде сейчас воздушный налет, — вдруг добавил он.

С залива хорошо был виден затемненный город и розовое пятно зарева над ним. Где-то на Васильевском острове горели дома и отблески пламени отражались на облаках. А над Выборгской стороной в темном небе вспыхивали яркие звезды и гасли.

«Зенитчики отбиваются», — подумал политрук.

Неожиданно по заливу скользнул прожекторный луч. Разведчики прижались к холодному днищу лодки. Они не поднимали голов до тех пор, пока не погас свет. В заливе стало темней.

— Не снесло ли нас ветром? — спросил политрук.

— Есть малость, — ответил старшина. — Надо чуть левей. Дайте я погребу.

Вскоре они остановились. Дальше двигаться в лодке было рискованно.

Бочкарев поставил корзинку с голубем в спасательный круг и шепнул:

— Приготовиться. Будем стравлять воздух.

Натянув на себя маски, они включили кислородные приборы. Аппараты действовали хорошо: дышалось легко. Затем разведчики открыли клапаны резиновой лодки. Воздух, испуская слабое шипение, начал выходить, а лодка, теряя плавучесть, постепенно опускалась на дно.

Минуты через три разведчики ощутили ногами твердый грунт. Вода скрыла их из виду. Осторожно передвигаясь вперед, они потащили за собой почти затонувшую лодку и спасательный круг с голубем.

На отмели, где вода была по грудь, они остановились, сняли маски и стали прислушиваться. Кругом было тихо.

Бочкарев вытащил из резинового кисета электрический фонарик и, держа его так, чтобы свет был виден только с моря, несколько раз щелкнул выключателем. Это означало: «Дошли благополучно».

Из парка вырвался яркий луч света. Пронизав тьму, он принялся шарить по заливу и сразу же наткнулся на буруны морских охотников, мчавшихся к петергофской пристани и к Монплезиру.

Из парка ударила пушка, затарахтели пулеметы. Замелькали огни.

Разведчики, оставив в воде под камнем резиновую лодку, выползли к прибрежным валунам, спрятали в камышах корзину с голубем и стали наблюдать за суетой на берегу. Они видели, как пулеметы роями выпускали в море светящихся жуков, как из дотов цепочкой вылетали снаряды и вычерчивали огненные пунктиры. Но на опушках парка и на пляжах, освещаемых ракетами, никто не показывался.

Бочкарев вглядывался в каждый куст и валун. Одно место ему показалось подозрительным. Он дождался взлета новой ракеты и в ее мертвящем, словно лунном свете рассмотрел окопчик с навесом из камыша и бледное лицо человека в каске, лежащего за пулеметом.

Политрук толкнул старшину и показал рукой, куда надо глядеть.

Когда очередная ракета осветила берег, они оба убедились, что в окопчике сидят два гитлеровца.

— Давайте их снимем, пока идет стрельба, — приникнув к уху политрука, шепнул старшина.

— Заходи слева, я справа. Нападем одновременно.

Взяв в зубы ножи, прижимаясь к земле, они поползли меж валунов.

Перестрелка с катерами продолжалась.

«Молодец начштаба, — подумал политрук. — Вовремя катера стали изображать высадку десанта».

Всякий раз, как взлетали ракеты, разведчики прижимались к камням и лежали неподвижно. Желтоватые противоипритные костюмы были хорошей маскировкой на песке.

Приблизясь с разных сторон к окопчику, разведчики одновременно поднялись и, как только взлетела очередная ракета, навалились на гитлеровцев. Нападение было столь неожиданным, что один пулеметчик даже не шелохнулся, а другой, повернувшись на спину, хотел было позвать на помощь, но старшина, схватив горсть сырого песку, забил им раскрытый рот фашиста.

Покончив с гитлеровцами, разведчики набросили на себя их маскировочные плащ — палатки и смело прошли в кустарник. От холода или волнения старшину трясло.

В первые минуты среди деревьев трудно было что — либо разглядеть. От света ракет и взрывов тени меняли места, переплетались, делались то длинными, то короткими. Вдруг справа послышался всплеск. Какой-то человек упал с косогора в канаву, поднялся и опять свалился в воду. Он никак не мог подняться.

Свет ракеты осветил его. «В бушлате... свой», — обрадовался Бочкарев.

Они ползком подобрались к человеку, помогли ему выбраться из канавы и осветили тоненьким лучиком электрического фонарика. Это был худощавый краснофлотец, совсем еще мальчик. Лицо его горело от жара.

«Ранен, бредовое состояние», — понял политрук. Он взвалил краснофлотца на спину и отнес в окопчик.

С помощью старшины Бочкарев разжал краснофлотцу зубы и дал ему глотнуть шнапсу из фляги, найденной у убитого гитлеровца.

Краснофлотец вскоре пришел в себя и что-то пробормотал. Политрук наклонился к нему и спросил:

— Откуда ты? Где ваш батальон?

Краснофлотец отвечал невнятно. Бочкарев с трудом разобрал, что командир убит еще при высадке, что всюду танки... Нужны гранаты и пушки.

— Наши залегли, — едва шевеля запекшимися губами, бормотал раненый. — Радиста убили, я дополз один... Дайте красную ракету...

— Что же нам теперь делать? — шепотом спросил старшина у политрука.

— Его надо в госпиталь. Иди накачивай лодку.

Старшина, решив, что на этом их разведка и кончится, поспешил выполнять приказание. Когда он вернулся из камышей к окопчику, то увидел, как политрук заканчивает перевязывать краснофлотца.

Они вдвоем перенесли раненого в лодку и укрыли немецкой шинелью. Усадив старшину за весла, Бочка — рев сказал:

— Как отойдешь подальше, просигналь фонариком, подберут.

— А вы как же? — недоумевая, спросил Кургапкин.

— Вплавь доберусь, не беспокойся. Я еще поищу наших.

Сказав это, Бочкарев протащил лодку к чистой воде, а там шепнул:

— Если осветят — не шевелитесь.

Убедившись, что лодка благополучно удаляется, политрук подобрал корзину с голубем и поспешил скрыться в кустарнике.

Дозорные катера, всю ночь дрейфовавшие на траверзе Старого Петергофа, подобрали резиновую лодку со старшиной и раненым матросом, впавшим в беспамятство.

Утром прилетел Рыжик и принес коротенькое донесение: «От десанта осталась небольшая группа. Нет патронов и еды».

«Все же молодец наш морж! — с гордостью думали мы. — Сумел одолеть все преграды и прислать донесение». Никто, конечно, не надеялся, что политрук вернется из разведки.

И вдруг глубокой ночью разбудили звонки громкого боя. Тревогу поднял часовой, стоявший на каменистом берегу у зенитного пулемета. Боец увидел, как у самого маяка из воды поднялся человек и, спотыкаясь, чуть ли не на четвереньках стал приближаться. Дав сигнал тревоги, часовой заорал:

— Стой!.. Стой, стрелять буду!

— Сколько можно в одного человека стрелять! По голосу часовой узнал Бочкарева.

— Прошу прощения, — смущенно пробормотал он и тут же радостно прокричал: — Отбой тревоги! Полный порядок... Товарищ политрук с разведки вернулся!

Матроса не удивило, что политрук Бочкарев в такую стужу стоит в одних трусах.

Узнав о появлении Бочкарева, я кинулся в санчасть. Там наш врач и фельдшер в четыре руки растирали покрасневшее тело политрука какой-то мазью, пахнувшей скипидаром. Бочкарев громко стонал и охал, словно парился на верхнем полке в бане, трудно было понять: больно ему или приятно?

Когда Бочкарев несколько согрелся, я спросил:

— Что-нибудь узнали? Как там наши?

— Плохо им, — ответил он, — но дрались. Никто не вышел с поднятыми руками, не сдался. Два дня не подпускали к себе фрицев. И танки не могли взять. А ведь у ребят не хватало ни гранат, ни патронов. Приходилось в бою добывать.

— Почему же они не выходили на берег?

— По многим причинам. Командиру полковнику Ворожилову пуля в сердце угодила в самом начале высадки. Командование на себя взял комиссар Петрухин. Десантники, кроме пристани, с ходу захватили Монплезир, Эрмитаж и Марли. Если бы они остались во дворцах, то получили бы подкрепление и боезапасы. Но им было предписано выйти к аэродрому. Они и пошли пробиваться. Захватили Шахматную гору, с боем приблизились к Большому дворцу, в Верхний сад и... попали в танковую засаду. Танки — полукольцом, простреливают каждый метр. С голыми руками на них не пойдешь. И назад дорогу отрезали: автоматчики с тыла по Нижнему парку обошли...

Я наткнулся на ребят, окопавшихся в развалинах Воронихинской колоннады. К концу ночи прямо на них выполз. Они меня за немца приняли: «Хенде хох!» — требуют, а я по-русски: «Не стреляйте, свой... политрук с Кроншлота». У мичмана, который был у них за старшего, еще юмора хватило спросить: «А кто там у вас начальником канители?» — «Грищенко», — отвечаю. «Верно, — соглашается он. — Подползай, только не вздумай стрелять, гранату брошу!»

Подползаю. А у них в живых четыре человека. И у всех ранения. Ребята голодные, измученные. А у меня, кроме шнапса, ничего с собой. Выпили они по глотку и говорят: «Пока совсем не рассвело, собери с мертвых оружие. Мы уже ползать не в силах».

Пополз я, два автомата подобрал, сумку патронами набил. А с едой плохо, только в мешке убитого краснофлотца банку консервов и два сухаря нашел.

Возвращаюсь, а ребята, видимо, понадеялись на меня, спят. Бодрствовать больше не смогли. Кто где лежал, так и ткнулся носом.

Стал я их охранять. Как покажутся фрицы — даю короткую очередь и отползаю за другой камень.

Утром радио загорланило на русском языке: «Рус, если хочешь жить, сдавайся. Подними руки на голову и выходи. В плену накормят». Но никто конечно не вышел.

В полдень, увидев, что гитлеровцы скапливаются у Золотой горы, я растолкал ребят. Они ополоснули лица водой из канавы, разделили на всех банку консервов, съели по полсухаря и залегли в круговую оборону. Атакующих встретили так, что во второй раз им не захотелось наступать. Но мы трех человек потеряли. Остались в живых я и старшина.

Гитлеровцы, понадеявшись, что мы сами выдохнемся и выйдем сдаваться, больше серьезных атак не предпринимали. Как только наступили сумерки, я зову старшину: «Давай пробираться к морю». А он не хочет: «Иди один, мне не доплыть». — «Так у нас не делается, говорю. Я тебя по воде вдоль берега дотащу к нашим».

Поползли мы. У Вольера в перестрелку попали. Вскрикнул мой старшина и не встает. Смотрю — разрывной пулей висок размозжило. Дальше пополз один. В воду у камышей, как черепаха, на животе вполз. Добрался до глубины, хотел маску надеть, но не пришлось: кислородный прибор пулями повредило.

Пошел я по горло в воде вдоль берега. Добрался до таких мест, где до Кроншлота ближе было. Сбросил с себя мешавшую одежду и поплыл.

Одно могу сказать — наши балтийцы великое дело сделали. Гитлеровцы за эти дни поняли, с какими людьми им придется драться. Страх заставит их зарыться в землю. Вот увидите...

Политрук раскраснелся, он говорил с нами так, словно выступал на большом митинге.

— Товарищи, прекратите... — потребовал врач. — У него жар, нужен покой.

Несмотря на морскую закалку, политрук заболел двухсторонним воспалением легких. Его сообщение о десантниках в официальные донесения не попало. «Мало ли чего человек наговорит в бредовом состоянии». Но я поверил Бочкареву. Такое в бредовом состоянии не придумаешь.

Сегодня в Нижнем парке стрельба затихла.

 

Изготовление буклеты визитки: визитки. Наградной Фонд - все виды наград.